Тротуар привел Ковача к кирпичной ограде бывшей усадьбы. В конце ее, на углу, стоит новый дом. В нижнем этаже… нет, начнем лучше так: в окно второго и третьего этажей заглядывают сидящие на кленах воробьи; а в витрину лавки, находящейся в нижнем этаже, проходя мимо, каждый раз заглядывает Ковач. Его интересуют не шоколадные плитки, не кубики маргарина, не кадры нового фильма. Взгляд его приковывает большой каравай свежего хлеба; Ковач мысленно тянется к нему обеими руками, как ребенок к щедрой материнской груди. Потом — горка масла, чистого, желтоватого масла, расплывающегося на языке, словно пена. И еще — целый склад выдержанных сыров и длинная гирлянда тонких красноватых колбас.

Боже мой, когда же он ел такую прелесть в последний раз?

Голод вгрызался все глубже. По временам он словно обвивал голову Ковача тонкой паутиной: Ковач ничего не видел и не слышал, только чувствовал, как его одолевает какая-то сладкая истома, как замедляются его шаги, как в голове у него застывают мысли. Он невольно направился к витрине и вдруг почувствовал, будто два каната тянут его в противоположные стороны: один — вперед, хоть посмотреть еще раз, как выглядит хороший кусок хлеба, масло и колбаса, а другой — назад, приговаривая: «У тебя нет денег, ты не можешь купить… А слюной сыт не будешь!»

Под воздействием противоположных сил Ковач на мгновенье врастает ослабевшими ногами в землю и, постояв перед витриной, медленно поворачивает обратно.

Он бежит от магазина. Не может смотреть на хлеб, масло и колбасу, — голодный безработный, которого вытеснила машина, руки которого никому не нужны. Не может смотреть на хлеб за тонкой стеклянной перегородкой, потому что это не просто стекло, а неумолимый закон времени.

В то мгновенье, когда Ковач подходил к концу тротуара, приближаясь к кафе, Гемери предложил своему собеседнику новый вопрос:

— Сколько вы народу рассчитали?

— Трех погонщиков. И волов продал, — ответил Ержабек.

Взгляд его блуждал вдоль улицы. Только сейчас он заметил на тротуаре Ковача. Он вперился в него так, что у него даже зрачки сузились; он сразу понял, в каком Ковач положении.

— Вон один из них как раз разгуливает. Кажется, на улице найти работу пробует.

— Кто?

— Ковач, один из моих бывших погонщиков.

— Погонщику трудно найти работу, — заметил Гемери. — Только если обратно к вам.

Ержабек принялся наблюдать за Ковачем. Тот шагал от одного клена к другому, поворачивая около лавки обратно.

Из вокзала стали толпой выходить люди. Зарычал автобус, за ним — другой; оба, покачиваясь, двинулись к городу; толпа поредела.

С противоположной стороны улицы на ближний тротуар перешел какой-то солидный пожилой господин. Он шел медленно, видимо, задумавшись; его широкий и длинный пиджак колыхался в такт плавной походки; только левая рука, державшая туго набитый портфель, оставалась неподвижной.

В желудке у Ковача снова яростно зашевелился червяк голода. Ослабев от муки, Ковач прислонился к стене старой усадьбы; в глазах у него потемнело… Он представал себе весь сегодняшний неудачный день, так равнодушно посмеявшийся над его сильными руками, представил уже не весь золотисто-коричневый каравай в лавке, а только кусочек его, без масла и без колбасы, но тут же представил себе и тонкий слой стекла, которое — не просто стекло, а закон… Ковач снял с головы шляпу, протянул ее навстречу погруженному в задумчивость господину и смиренно пробормотал:

— Прошу вас… подайте сколько можете! Я с утра ничего не ел.

Господин прошел мимо, не взглянув на него.

Ковач остался один с протянутой рукой: в пустую шляпу снопиком падали желтые лучи солнца.

— Смотрите, он, оказывается, не работы ищет, — с удивлением указал на него собеседнику Ержабек. — Предпочитает нищенствовать.

Гемери ничего не ответил. Он продолжал, ни о чем не думая, рассматривать крыши домов, которые блестели, как большие зеркала.

— Да, вы слышали? — вдруг перескочил Ержабек на новую тему, оживившись так, что было ясно, насколько она его занимает. — Слышали? Мужики в деревне устроили собрание свекловодов. Говорят, оно было довольно бурным. Кто-то их здорово агитировал.

— Я не слышал, — ответил Гемери. — Кто вам сказал?

— Мой управляющий Бланарик был там. Он рассказал мне.

— И что же решили?

Ержабек презрительно усмехнулся, махнул рукой, будто муху с лица согнал, и, покачав головой, прибавил:

— Ну, разумеется, требуют улучшения условий сбыта свеклы в этом году, постановили организовать оппозицию в Центральном объединении свекловодов… Вы представляете? Бунтовщики!

Гемери важно кивнул.

— Это правда. Бунтовщики. Но все-таки признаемся! Картели прижали нас к стене, катастрофическая политика цен делается помимо нас, мы глядим в будущее с тревогой. Что же остается делать им, не имеющим капитала, обремененным долгами, лишенным возможности рационализировать свое «предприятие», — им, у которых отнято право делать расчеты, самим оценивая свой собственный труд, труд всей своей семьи и рабочего скота, амортизацию орудий, как это делаем мы, составляя свои балансы?.. А ведь только в этом случае, по-моему, они могли бы, что называется, вывернуться при теперешних ценах на свеклу. Если бы у них была возможность рассчитать все так, как полагается при составлении правильного баланса, они обнаружили бы сплошной убыток… Уверяю вас!

Он говорил солидно, размеренно, произнося слова отчетливо, как бы нанизывая их на цепочку — звено к звену. При этом он склонял немного набок свою седую, аристократическую голову и взгляд его серых глаз говорил о том, что он уверен в своей правоте.

Ержабек просто не узнавал его.

— Мне кажется, вы рисуете их положение слишком мрачными красками. Не понимаю, что побуждает вас защищать их.

Гемери улыбнулся с чуть заметным оттенком превосходства. Он читал в душе Ержабека, как в открытой книге. Он был у него весь как на ладони, этот Ержабек, неизвестно откуда взявшийся новоиспеченный помещик, чуждый старых дворянских традиций, которые поднимали бы его над узкими интересами собственного кармана… Ержабек, который держится на поверхности ценой разных политических услуг, гласных и негласных.

— Почему вы думаете, что я защищаю крестьян? Я как помещик не очень подхожу к роли их защитника. Это ясно! Но мне кажется, я правильно понимаю их трудности: ведь по существу у них те же трудности, что и у нас. Только мы-то их худо ли, хорошо ли — преодолеваем, а крестьяне под их тяжестью падают. На это ни один помещик не должен закрывать глаза. В настоящее время между нами и ими разница лишь в том, что мы можем держаться дольше, чем они. На нашей стороне все преимущества более крупного и отвечающего современным требованиям хозяйства. Мы попросту поставлены в более благоприятные условия или умеем лучше применяться к обстоятельствам и защищаться… вот и все.

Ержабек выслушал молча, с удивлением. Потом спросил:

— Какой же вывод?

— Позвольте мне, прежде всего, задать вам один вопрос, — ответил Гемери. — Что вы намерены предпринять, чтобы обезвредить влияние оппозиционных свекловодов? Ведь к этому собранию и вы, наверно, не можете отнестись совершенно безразлично.

— Велю созвать собрание местных членов Центрального союза свекловодов и… вырву оппозицию с корнем, — самоуверенно заявил Ержабек.

— Зачем?

— Как зачем? Оппозиция!

Гемери опять улыбнулся. Его улыбка относилась к политической беспринципности Ержабека, к его стремлению любой ценой добиться похвалы и признания тех, кому он обязан.

— Не думаю, чтобы это было правильно. В политическом отношении — пожалуй. Но непосредственно для нас — не думаю. Если они ничего не добьются, все останется по-старому. Если уж добьются улучшения условий контракта, то больше всех выиграем мы. Пускай дерутся. Если они победят, мы воспользуемся плодами победы.

Взглядом и мыслями, холодными как сталь, он исследовал обстановку и твердо, уверенно, словно ножом, рассекал ее на части.