Ержабек так и не понял, до какой степени Гемери превосходит его. Он был, сам того не ведая, страшно наивен и, заметив, что кто-то говорит и мыслит более тонко, чувствовал себя неопытным игроком, которому каждый заглядывает в карты.

— Я должен созвать это собрание! — повторил он.

Впрочем, Гемери тоже был с этим согласен.

Обменявшись еще несколькими незначительными фразами, они разошлись.

Ковач скоро заметил, что стоит, прислонившись к ограде старой усадьбы, держа пустую шляпу в руке. Первый опыт, в котором он, впрочем, не отдавал себе ясного отчета, оказался неудачным. Вспомнив все, он рассердился на себя и вспыхнул от стыда.

«Зачем я это сделал?» — с горечью думал он, отдаваясь чувству отвращения к себе. Он ощутил приступ слабости, неприятная дрожь овладела им, хотя он стоял на солнцепеке. «Зачем я это сделал?» — повторял он без конца, и лишь через некоторое время вопрос этот наполнился для него реальным содержанием. «Очень нужно было целый день слоняться по городу? Коли нет работы, надо было сидеть дома. Картошка и кипяток там бы нашлись».

Нет, Ковач еще не умел побираться. У него язык заплетался и глаза глядели в землю, когда он говорил задумавшемуся господину: «Прошу вас, подайте, сколько можете». Ему еще далеко было до профессиональной деловитости тех, кто четко и гладко произносят свои формулы, раз и навсегда приуроченные к данному случаю. Он видел детей, оборванных и грязных, преследующих прохожего по пятам, жалобно просящих милостыню. Во время блужданий по городу он встречал и таких, которые, отупев от нищеты, прибегали к самым разнообразным средствам воздействия на чувствительность и жалость состоятельных людей. Но он понимал, что это не выход, что хлеб, добытый таким образом, был бы ему горек и выпрошенные деньги жгли ладонь.

Внутри у него все кипело от незнакомого чувства стыда за себя. Ему пришло в голову: разве когда-нибудь просил милостыню Ондерчо, по утрам по-прежнему нередко встающий с мыслью о том, что пора идти на завод, ворота которого в последний раз закрылись за ним год тому назад? Разве просят милостыню Марек Балент и другие, уже больше года сидящие без работы? Нет, не просят. Они ходят по базару, стоят на перекрестках шумных улиц, разговаривают перед ратушей, спорят около биржи труда, небольшими группами расхаживают по мостовой, — работники с праздно висящими руками, люди, которым некуда торопиться, — и рассматривают витрины магазинов, где так близко столько хороших и нужных, но таких недоступных вещей.

Они не просят. Они регулярно ходят за своим пособием, сердятся, если его задерживают, ждут, когда до них дойдет очередь на бирже труда, и время от времени получают случайную работу и заработок. Другого выхода нет. Заводы, учреждения по найму откидывают их прочь, словно папиросный окурок или рваную тряпку. Безработные ожесточились, замкнулись в себе, гордо отстранились от окружающих. Стали особым общественным элементом, полным огромной скрытой силы.

После своей неудачи Ковач вернулся в город. Полный богатых магазинов, город встретил его, как чужака, который, не задерживаясь, спешит к своей цели. В дверях магазинов без покупателей стояли владельцы, внимательно следя за походкой и выражением лица прохожих, словно стремясь угадать, чего каждый из них желает и перед какой витриной с интересом остановится. Ковачу попадались чиновники и коммивояжеры с набитыми портфелями, посыльные из мясных лавок с длинными плетеными кошелками, воспитательницы, возвращавшиеся из парка с кудрявыми детишками; вся улица, полная безработных, текла ему навстречу, бежала широкой движущейся лентой.

Перед ратушей, когда он от слабости уже еле передвигал ноги, ему повстречался Марек Балент. Балент стоял с Мишо Треской, как раз возвращавшимся с завода. Но Ковач Мишо Треску не узнал. Он оперся о колонну балкона, у входа в ратушу. Колени у него подломились, и плечи ссутулились.

— Что с вами, Ковач? — спросил Марек.

— Эх, все опостылело. Еле ноги волочу. С утра крошки хлеба во рту не было.

Марек и Мишо подошли к нему ближе.

— А что делали?

— Да ничего. Утром вышел из дому… работы искать. Одна попалась, да такая, что чуть не задаром. Ну, я бросил. И хожу не евши. Нет ли у тебя чего?

Мишо убежал и вскоре уже совал Ковачу в руки и пихал в его карманы булки.

— Хватит? А колбасы нету. Да я где-то читал, что на пустой желудок мясо есть вредно… — И он беззаботно, по-мальчишески рассмеялся.

Потом Марек и Мишо возобновили прерванный разговор.

— На два фронта, иначе не получится, — рассуждал Мишо. — Те, что пойдут за молодым Ержабеком, пускай себе идут. Скоро им крышка. Мы укажем молодежи новый путь. Найдем новое занятие.

Марек по существу был согласен, но высказал опасение:

— Наша молодежь останется без стадиона. И без средств.

— Да разве на свете только футбол?

— Они жить без него не могут.

— Есть и другие виды спорта, — поспешно возразил Мишо. — Много ли людей имеют велосипеды?

— Почти все.

— Вот видишь. А велосипедный кружок… это ведь как раз то, что нужно для молодежи. Устраивали бы коллективные поездки, участвовали бы в рабочих праздниках, демонстрациях и понемногу втянули бы их в работу. Интерес наверняка пробудился бы. А если уж заскучали по футболу, так что невмоготу, можно было бы играть в городе. На нашем стадионе.

— Вряд ли захотят, — усомнился Марек.

— Тем лучше. Скорей забудут. Привяжутся к чему другому. Я сам не очень большой любитель футбола. Забивает голову. Я видел, у вас некоторые ни о чем больше думать не могут. Готовы, как бараны, за молодым Ержабеком идти, куда ни поведет.

— В том-то и дело.

— Вот их и надо разлучить. Перехватить, пока они недовольны.

Ковач стоял, опираясь на колонну балкона. Он жадно жевал хлеб, зажмурившись и не принимая участия в разговоре обоих приятелей. Их заботы были ему совершенно чужды. Наконец, немного насытившись и почувствовав, как по всему телу, словно круги по воде, разошлась волна тепла, он оторвался от колонны и, обращаясь к парням, промолвил:

— Большое вам спасибо.

— Не за что, — весело засмеявшись, ответил Мишо.

— Пойдем, еще походим. Ты скоро домой? — спросил Ковач Марека.

Они пошли за ним, и скоро им встретилась целая толпа безработных. К вечеру подул холодный ветер. Небо над крышами отливало зеленоватым, приобретавшим темно-синий оттенок, цветом. Они ежились в своих легких заплатанных пиджачках, втянув голову в плечи, переминаясь с ноги на ногу; некоторые старались пробраться в середину группы, где двое работников оживленно толковали о чем-то, размахивая руками и друг друга перебивая.

— Мелкой работой пренебрегаете, а большую делать не умеете.

— А вы потеряли цель, ради которой стоит работать…

— Делаем то, что возможно по теперешним временам.

— Ну да, организуете кулинарные курсы для жен безработных. Чтобы умели цыплят жарить как следует и зайца в сметане подать! А для мужчин устраиваете лекции по гигиене.

Атакуемый помолчал. Потом упрямо возразил:

— Хоть что-нибудь. А вы на Маркса молитесь и…

— Лучше так, чем тащить его на кухню и подвязывать ему поварской передник! Да, такой Маркс вам по вкусу, охотно верю. Вашим руководителям только этого и нужно.

Слушатели дружно засмеялись. Один из них примирительно заметил:

— Чего вы ссоритесь? Ведь у обоих в желудке пусто.

— Правильно! — раздались голоса.

— Не мешайте. Пусть высказываются, — горячо возразил один из присутствующих.

— Это все-таки лучше, чем ничего не делать! — продолжал второй спорщик. — А придет время, построим баррикады.

— Вам не дадут, не беспокойтесь! Не позволят из кухни уйти, чтобы баранина с луком не подгорела. Какие там… баррикады! Ведь вам уже теперь говорят: «Никаких демонстраций. Не нарушайте порядка, разойдитесь смирно по домам, — мы еще увидим лучшие времена. А пока ничего делать не надо».

— А что можно сделать? — возразил первый. — Действительно, ничего.