Нет, Йожине это не пришло в голову… Да и зачем стала бы она растравлять нанесенную ей рану?

В понедельник на святой барыня отпустила ее на весь день.

— Если хочешь, оставайся дома до утра. Только приходи пораньше!

— Приду, как рассветет! — обещала Йожина.

Праздник был ей не в праздник. Слишком многого недоставало для радости и веселья. Плыл ликующий колокольный звон, проповедь в костеле звучала торжественным благовестом, глаза прихожан светились надеждой, молодежь рассыпала смех, как сеятель рассыпает зерно при посеве, парни, по обычаю, хлестали девушек… Одна Йожина оставалась безучастной ко всему.

При выходе из костела от ее внимания не ускользнуло, что к Агате подошел Ондриш и два-три раза ударил ее палочкой. Агата, весело засмеявшись, отбежала, Ондриш догнал ее, и они шли некоторое время рядом.

«У него не было даже времени кнут сплести, — подумала Йожина об Ондрише. — Прямо кнутовищем бьет… И одну Агату».

Обе девушки встретились на дороге.

— Пришла? — спросила Агата, чтобы начать разговор.

— Меня отпустили до утра, да не знаю… Наверно, после обеда вернусь.

— Разве на танцы не останешься? — удивленно спросила Агата. — А я пойду.

«С каких это пор ты стала думать о танцах?» — молча подивилась Йожина. Она не привыкла слышать от Агаты такие речи.

Да и вообще… этот радостный тон.

— На танцы? Разве сегодня будут танцы?

— Ну да. Ты же знаешь: ведь каждый год так. Оставайся. Будут играть трубачи.

— Нет, Агатка, я не останусь.

— Останься, останься! — послышался рядом мужской голос.

Это Фердо Стреж подбежал к ним и, услышав, что она решила уйти, стал ее уговаривать. Он хотел, чтобы она обязательно была на танцах. С того момента, как тогда, на мосту, за деревней, в нем вспыхнула весенняя страсть и он потребовал у Йожины пошлину (теперь-то он понимает: это была глупая шутка!), с того момента, когда она согнулась в его объятиях, словно тонкая ветка, он не в силах был ее забыть. Тогдашняя вспышка, разгоревшись, превратилась в страстное желание; его руки, неловкие, грубые, почувствовали страшную пустоту, но он верил, что девушка опять придет и он обнимет ее, осыплет поцелуями, скажет ей… он сам еще не знал что…

Йожина взглянула на Фердо исподлобья, покачала головой и с необычайной решительностью сказала:

— Не могу. Да у тебя будет с кем танцевать.

Йожина сказала это просто для того, чтобы отделаться от Фердо ласковым словом.

Когда он отошел от них, она спросила Агату.

— А ты когда-нибудь бывала на танцах?

В глазах у Агаты заиграли до тех пор незнакомые, радостные огоньки.

— Раньше меня не пускали… Сегодня иду в первый раз.

— С Ондришем… — прибавила Йожина, как бы заканчивая мысль Агаты.

Они разошлись.

Йожина вышла из дому после обеда, когда солнце уже склонялось к западу. Она опять пошла в поле, к той меже, где хотела без единого слова, лишь одной песней птички выразить Альберту свою любовь.

По нагретым тропинкам торопливо ползали блестящие жуки; там и тут мохнатый подбел уже закрывал на ночь свои золотые пылающие глаза — цветы. Линия горизонта рисовалась отчетливо, словно кто провел тушью прямую черту. А вон и знакомый куст шиповника!

Она приближалась к нему страшно медленно, осторожно, — шагами не длиннее своего башмачка. Наконец остановилась.

На кусте шиповника, на самой высокой изогнутой его ветке сидела и пела птичка. Веял тихий ветерок, ветка чуть заметно покачивалась из стороны в сторону, и птичка, обхватив ее тоненькими лапками, подняв головку к ясному вечереющему небу, пела, пела…

Альберт!

Йожина хотела крикнуть, позвать его.

Но в поле — никого, она одна со своей доверчивой любовью. Вон там — черепичные и соломенные крыши родной деревни, которая была для нее когда-то целым миром. Ей знаком там каждый камень, и ее там знают все. Может, там сейчас уже начали играть музыканты; Агата танцует с Ондришем; а вот Фердо Стреж: он не поверил Йожине и озирается по сторонам — нет ли ее где? Если бы… если бы Йожина вдруг пришла и встала в дверях, может, нашелся бы парень, который заказал бы соло. Может быть…

Птичка окончила свою песню и спрыгнула вниз, к гнезду. Она притаится там, прижмется к самочке, и над ними и в них обоих изначальная сила жизни будет ткать сладостную паутину грез. Йожина осторожно обошла куст, чтобы не тревожить их, и перешла на другую межу. Потому что и в ней была протянута отрадная паутинка грез, которую не могло разорвать Альбертово «нет времени».

Солнце закатилось. Словно огненная стрела ранила землю, и земля залила небосклон своей кровью. Восток окрасился в зеленый цвет, будто старый крейцер. И когда все краски потемнели, когда вдали заблестели огни города, Йожина, подхваченная какой-то неведомой силой, побежала по тропинке прямо в «Рощу».

Когда она прибежала в усадьбу, было уже почти совсем темно. На небе выступило несколько больших, ярких звезд. Над густыми кронами дубов и акаций встал тонкий серп месяца. Под влажным покровом тьмы Йожина прокралась к воротам и тихо, чуть не на цыпочках, вошла во двор.

В большой гостиной были освещены окна. На них висели легкие занавески с разноцветными поперечными полосами, придававшие свету сходство со спектром, заставляя его мягко переливаться гармоническими оттенками.

Йожина остановилась в широкой тени ворот и прислушалась к оживленному, несмолкаемому веселью в гостиной. Ей хотелось хорошенько расслышать среди знакомых голосов хозяев чужие, которые, как ей казалось, она уже где-то слышала. Это было нелегко, так как к шуму голосов примешивалась нежная музыка радио, разливаясь по тихому двору и лаская надорванные нервы Йожины.

— Все останется по-старому, — послышался приглушенный голос старого Ержабека, когда музыка на мгновение прекратилась. — Бояться нам нечего. Слишком большой урожай хлеба? Конкуренция балканских стран и Канады? Э-э-э… политика нашей партии… не страшно… отправим на винокуренные заводы… спирт с бензином…

Обрывки его речи тихонько сыпались во двор, словно осенью дубовые листья.

— Я опасаюсь… — важно отозвался чей-то низкий голос. — Малая Антанта не может одними идеалами… Продукция нашего сельского хозяйства… уступки в угоду нашей иностранной политике…

Стараясь догадаться, чей это голос, Йожина быстро перебрала в памяти все знакомые лица. Потом снова стала вслушиваться, не раздастся ли в гостиной и голос Альберта. Но это прислушивание, напряженное, как тетива, было внезапно прервано громкими звуками джаза. В последнее мгновение она успела уловить только голос какой-то дамы.

— …в Татры, немножко проветриться…

Словно из огромной дали прозвучало несколько ударов серебряного колокольчика, — ударов, которые долго звенят и навсегда остаются в памяти. Йожина сразу узнала, что в гостиной сидит г-жа Гемери, и тотчас сообразила, что солидный, низкий голос принадлежит владельцу «Белого двора». Да, у нее над головой, в черном пространстве нависла главная опасность. «Верно, там и барышня? — задала она себе тревожный вопрос. — Верно, там?.. А где же Альберт?» До сих пор их обоих не было слышно. Все голоса сливались и тонули в волнах музыки, которая после бурного, кипучего начала заструилась тихо, лишь слегка волнуя сердце и баюкая чувства. Мужской хор запел песню туристов; на фоне их голосов выделялись, жалуясь и маня куда-то вдаль, звуки канадской пилы.

Занавески шевельнулись. Послышался неопределенный звук — видимо, кто-то отворил и затем захлопнул дверь. Потом она услыхала:

— Прошу вас, пожалуйста… в столовую…

Это говорила хозяйка. По занавескам замелькали тени нескольких человек. Гости вставали из-за стола.

— А ты, Илонка? — зазвенело серебром.

«Она там! Барышня с «Белого двора» — там!» — пронеслось в мозгу Йожины, и сердце ее сжалось.

— …на прощанье… вальс… — раздался в тишине голос диктора. И в эту минуту по занавеске прыгнула неясная тень, было видно, как барышня Илонка сжала руки и попросила: