— Пустите, барин! — вскрикнула она в растерянности, невольно уступая желанию своего здорового, крепкого тела.

— Я люблю тебя! — шепнул он, погрузив лицо в ее волосы, рассыпавшиеся беспокойными языками черного пламени. — Я люблю тебя. Я часто думал о тебе! — покупал он ее любовь ценой красивой лжи.

И Йожина отдалась ему, Йожина поверила, и страсть ее, молодая, несчастная, заметалась дикими порывами между раем и адом.

Сегодня Альберт лежит на диване, следит за движением солнечных пятен, и все ему противно. Вспоминая о Йожине, он укоряет себя, словно обращаясь к своему двойнику: «Не надо было этого делать. Не надо было сходиться со служанкой. Вот… уже второй и третий раз. И хоть бы ты подумал, что при этом мелешь! А теперь она преследует тебя укоризненным взглядом, норовит попасться тебе наедине и даже при домашних не умеет скрыть своего волнения и собачьей преданности».

В конце концов Альберту все это омерзело. Он бесповоротно осудил свою слабость и минутную вспышку страсти, которой поддался. Моральные соображения не играли тут никакой роли: они были ему совершенно чужды. История с Йожиной стала ему неприятной, потому что ему казалось, что в ее теплых, преданных взглядах видна укоризна, в ее предупредительности и внимании к нему — назойливость. Да, все это очень скверно! Он чувствовал, что ради двух-трех мимолетных мгновений страсти он предал мечту, привлекшую его на этот раз домой, мечту, так долго окутанную туманом сомненья и только недавно вполне ему уяснившуюся. Этой мечтой была мысль о том, чтобы добиться любви Илонки из соседней усадьбы. Илонка Гемери подросла и стала настоящей красавицей. «Боже мой, — корил себя Альберт, — где у меня была голова? Илонка — красивая, очаровательная, интеллигентная, хорошо воспитанная девушка; весь ее облик благороден. А я тут гоняюсь за постыдным мигом физического наслаждения, путаюсь со служанкой и мелю ей всякий вздор, чтобы она уступила моей похоти…»

Альберт хлестал себя бичом отвращения к самому себе. Ему хотелось встать и бежать по полям и межам туда, где в зеленом просторе белеют стены соседней усадьбы, хотелось упасть на колени перед Илонкой и ползать перед ней кающимся грешником до тех пор, пока она не дарует ему прощения, кинув на него ласковый взгляд. Хотелось…

Кто-то постучал в дверь.

Он отвлекся.

В комнату вошла Йожина с лейкой в руке.

Он сделал невольное движение, чтобы встать и уйти. Но какая-то сила удерживала его. Он смотрел на Йожину, розовую, улыбающуюся, милую, соблазнительную, пока она поливала цветы на первом окне, смотрел на ее груди, обрисовывающиеся под светлой зефировой блузкой… и его чувственность снова заговорила, заволновалась. Вот она переходит к другому окну, приближается к нему, с неизъяснимой улыбкой, которая может сразу превратиться в источник минутного блаженства — и он погрузится в него в опьянении страсти, забыв обо всем на свете. Вот она уже подходит к нему, приоткрывает свои вишневые губки, сейчас скажет: «Разрешите?» — и станет круглыми коленями на диван, коснется его бока и наклонится над ним, прелестная, гибкая, чтобы дотянуться до цветов.

Но тут в голове его снова возникла мысль об Илонке. Вне себя он вскочил с дивана и тремя быстрыми шагами перешел на другой конец комнаты. Ему хотелось выбранить Йожину за то, что она тревожит его, не дает ему покоя, гоняясь за ним, пользуясь, как ему казалось, его минутной слабостью и чувственностью, — однако он раздумал и решил лучше уйти. Но не успел он дойти до двери, как Йожина заговорила сама, обезоружив его простым наивным вопросом:

— Я вам помешала?

— Нет, не помешала. Мне нужно идти.

Он постарался, чтобы это «нужно идти» прозвучало совершенно безразлично. Но она, видимо, уловила в его тоне какой-то протест. Голос ее зазвучал глуше:

— Я хотела вам кое-что…

— Что такое? — вырвалось у него.

Он никак не мог совладать с собой и боялся, как бы снова не поддаться обаянию этой красивой девушки, которую отвергал холодным рассудком, но страстно желал.

— Я хотела…

Нет, никак не выговорить. «Боже мой, — подумала она, — как это я позволяю себе…» Но тотчас себя успокоила: «Ведь он же сам говорил, что любит меня». И наконец, промолвила:

— Скажите, вы не свободны в понедельник на святой?

Опять она заманивает! Опять соблазняет и вовлекает в грех. Мысль о минуте наслаждения, омраченной угрызениями совести и раскаянием, сообщила его ответу резкость:

— В понедельник? Занят. И вообще… у меня нет свободного времени.

Йожина пошатнулась, словно подкошенная.

Значит, у Альберта нет свободного времени…

Ах, как же она была легковерна! Где был ее разум?

В прошлое воскресенье, возвращаясь после обеда от своих в усадьбу, она свернула с дороги в поле. На меже, в кустах шиповника пела птичка. Йожина остановилась и стала смотреть, как она качается на длинной тонкой ветке, как у нее дрожит горлышко от наплыва ликующих звуков, как она вся целиком отдается своей песне, что журчит ручейком в чистом воздухе, и наслаждению чудными запахами проснувшейся земли. Вдруг птичка вспорхнула. Подойдя ближе к кусту и заглянув в него, Йожина заметила там какое-то сплетение старых веток и сухой травы, а внутри этой бурой массы — крошечное существо, щуплое черное тельце, неподвижное, трогательное. Йожина всмотрелась и затаила дыханье: в гнезде сидела самка! Сидела, словно вжавшись в гнездо, и неотрывно глядела на Йожину, полная страха и самоотверженной любви. Вот почему та, другая, так весело качалась на тонкой ветке, почему так вдохновенно пела!

Она пела о своем счастье! О своей любви!

Вот что вспомнила Йожина… Тогда, в воскресенье, на зеленой меже она думала: «Альберт любит меня, — он признался мне в этом». Сама она не сумела бы подыскать нужные слова, чтобы выразить свою радость и свои чувства, хотя была переполнена ими так, что они светились в ее глазах. Не находя слов, которыми можно было бы ответить на его признанье, она подумала: «Приведу Альберта на эту межу, подойду с ним к кусту шиповника. Может, птичка опять будет сидеть на нем и петь о любви к своей милой. Это и будет моим ответом ему».

Ах, какая она глупая! Где был ее разум?

«В понедельник на святой? — сказал Альберт. — Я занят!»

Йожина готова заплакать.

«И вообще у меня нет свободного времени!» — резко прибавил он.

Уразумев, насколько была в силах, его последние слова, она залилась слезами. Как пораженная громом, стояла она, и душа рвалась у нее вон из груди, крича одно-единственное, отчаянное, мучительно терзающее слово:

«За что?»

Ответа ждать было не от кого: Альберт вышел из комнаты. В первое мгновенье Йожина совершенно растерялась. Цветы на втором окне так и остались неполитыми. Ничего не видя, как слепая, вышла она из комнаты, вошла в кухню и остановилась там, бледная, еле дыша.

— Йожина, принеси воды! Что стоишь, как столб? Разве не видишь, ведро пустое?

Голос хозяйки заставил ее немного прийти в себя. Она схватила ведро и побежала на колодец. Стоя у колодца, опять увидела Альберта, выходящего из ворот. «Наверно… в рощу, — подумала она, уже немного успокоившись. — Пройтись…»

Эта мысль легла ей на горячий лоб холодным компрессом. Зачем мучиться, зачем плохо думать об Альберте только из-за того, что он не может выйти с ней на минутку в поле? «Господи, может, у него дела, — убеждала она себя. — Разве он должен думать обязательно только обо мне одной?» Она совсем успокоилась — и, словно воскреснув, побежала с полным ведром на кухню. Слова Альберта, о том, что у него вообще нет свободного времени, уже не приходили ей в голову. Не приходило в голову и то, что она могла бы побежать на другой конец двора, — туда, где находятся огромные кучи навоза, груды компоста и глубокие силосные ямы, открыть там низенькую дверку в каменной ограде и окинуть взглядом зеленую равнину полей: тогда она увидела бы, что Альберт пошел вовсе не в рощу, а быстро, кратчайшим путем, прямо по полю — туда, где светлели стены «Белого двора».