— Нечего отлынивать! — дружески крикнул ему Мишо. — Признайся уж, что хочешь только слушать.

— Каждый, кто хоть как-то говорить умеет, должен выступить, — сказал один из безработных.

Грегор отрывисто засмеялся:

— Вот уж нет! Выступать может и должен только тот, кто умеет говорить разумно. Первого мая бывает много таких ораторов, которым лучше бы помолчать. А они ораторствуют, и даже очень красиво, и люди, опутанные такой речью, и не замечают, что их провели. Нам не нужны словесные трюки и украшения. У нас — факты. Это самая ясная речь. Вопрос только в том, как их использовать.

Потом он обратился к Мареку:

— Ты выступишь на митинге в городе, понимаешь? От имени безработной молодежи. Менять уже ничего нельзя.

Мареку пришлось согласиться.

— Тезисы от районного руководства получили?

— Да, мы их уже роздали.

— А распространители — заказали, что нужно? Газеты, майские бюллетени?..

— Все готово.

Грегор был доволен. Да, они выполняют свои обязанности вовремя и с умом; они по силам и способностям поделили между собой заботы, которые прежде лежали почти исключительно на нем, и если бы половине активистов пришлось вдруг уйти, в организации в тот же день нашлись бы новые, свежие люди. И так приятно стало Грегору, такое он почувствовал удовлетворение, видя, что коллектив, из которого он сам вышел, сплочен и полнокровен и чужд понятий незаменимости.

— Не знаю, но по-моему, из директив для майских выступлений достаточно ясно вытекает, что главное — лозунг единого фронта. Это особенно учтите вы, которые будете выступать от имени безработных… а еще: подчеркивайте общность интересов городской и сельской бедноты и необходимость совместных действий…

— А те, с кем ты договаривался у нас в деревне, придут? — прервал Мишо наставления Грегора.

Марек чуть не забыл объявить о результатах своих переговоров с Ондришем. Лицо его прояснилось:

— Конечно же придут!

— Сколько?

— Думаю… человек шесть. По меньшей мере.

Эта цифра разочаровала некоторых.

— А вы что думаете? — разволновался Мишо. — Шесть человек — это немало! Ведь еще недавно у нас там, кроме Кмошко, не было ни одного человека. А сегодня уже и кое-кто из свекловодов зашевелился — сколачивают оппозицию, а молодежь по собственному почину ушла из спортивного клуба, в котором орудовал помещичий сынок, и клуб распался!

— Зимой у нас организовали читательский кружок, — объяснил Марек, — и читают, что под руку попадет. Если мы сохраним наше влияние на них, будущей зимой сможем провести там большую воспитательную работу. Это очень важно.

Грегор не возражал против такого отклонения от темы. Выслушав все это с удовольствием, он сказал:

— Это большой успех! Пусть они еще и не вполне сознательны. А для деревни немалой будет неожиданностью, когда увидит своих парней, на украшенных велосипедах едущих в город. Сагитировать сразу шестерых — это здорово! Но еще большим искусством будет удержать, воспитать их. Об этом уж придется заботиться систематически.

Марек с Мишо порадовались: оба уже высоко ценили одобрение Грегора. Переглянулись весело — ведь отчасти это была их работа, их влияние, ведь и клуб-то развалился их стараниями, и это они предложили устроить поездку на велосипедах. И именно они собирались постепенно влиять на этих ребят, с тем чтобы зимой придать читательскому кружку определенное, твердое направление.

Радостное сознание уже не покидало их, хотя сидели они, обсуждая очередные вопросы, до глубокой ночи.

Вечером накануне Первого мая к Ондришу заглянул Фердо Стреж. Ондриш был на дворе. Прислонив свой велосипед к старой акации, он украшал его красной бумагой. На тихий двор оседала серая пыль сумерек. С улицы, словно издалека, доносились крики детей.

Фердо оперся о двери сарая и стал смотреть, как Ондриш вплетает огненные бумажные ленты в спицы колес; и после долгого молчания проговорил:

— А другой бумаги у тебя нет?

Ондриш, наклонившийся к колесу, приподнял голову и исподлобья глянул на Фердо, ничего не отвечая.

— Может, зеленой немного, — простодушно посоветовал Фердо.

Ондриш засмеялся.

— Нет. Здесь нужна только красная.

Над двором, принося влагу с молодого клеверища, порхал свежий ветерок, слизывал сладкий сок с первых листков тутового дерева.

— Может, поедешь с нами?

Фердо молчал.

— Боишься?

— Чего? Я никого не боюсь, — раздраженно отвечал Фердо. — Какое мне дело до Эмиля? Но…

— Думаешь, его спортклуб когда-нибудь оживет? — все больнее задевал его Ондриш.

— А что? Это зависит от Эмиля — коли возьмется за ум…

— Зависело — вот как скажи! Зависело! А теперь больше не зависит. И даже если он возьмется за ум сегодня, вот сейчас — и то поздно. Вряд ли ему удастся собрать нас всех. Как ты думаешь?

— Знаю, что не удастся. И все же…

— Что?

Фердо тяжело вздохнул, неопределенно махнул рукой, веки неуверенно дрогнули.

— …и все же я часто скучаю по клубу. Хорошее дело было.

— Верно. Но всему свой конец. Я из-за этого вешаться не стану.

На этом разговор замерз. Ондриш не спеша закончил свою работу. Выпрямился, закинув голову, глянул на ясный небосвод, по которому пробегали оттенки трех цветов.

— Только бы завтра была хорошая погода!

— Будет. По крайней мере похоже на то, — заметил Фердо.

— Значит, не поедешь?

— У меня велосипед не в порядке.

— Что ж ты сразу об этом не сказал? — рассмеялся Ондриш. — А я-то уж начал подозревать, что ты из-за Эмиля… и в этом роде. Раз у тебя велосипеда нет — дело другое. А Петер Звара не одолжит?

— Ты думаешь?

— А что ж — и одолжит. Он все равно не может поехать. А бумаги красной я тебе дам. У меня ее много.

— Ну, давай! — решился Фердо.

И они вместе пошли к Петеру Зваре. Ночь, темная, полная таинственных звуков, катилась от вечера к утру, как пустая бочка.

Утром ребята двинулись к городу.

Небо будто обложили ватой — серое и лохматое, как старый грязный тулуп. Ондриш посмотрел вверх и, нахмурясь, проговорил:

— Лишь бы дождя не было!

Ребята огляделись, один из них мотнул головой:

— Не будет. Холодно. И ветер студеный.

Бумажные ленточки на велосипедах весело трепетали на ветру. Ребята сильно, упрямо жали на педали, словно торопились выбраться из деревни в широкие, вольные поля, где и птице привольно летать и человеку легче идти. Люди смотрели им вслед.

— Ишь, черти! — отбежала с дороги старая бабка Сланцова, вспугнутая звонком. — Эва разукрасились!

Проезжая мимо пасторского дома, Ондриш уловил неприветливый, враждебный взгляд священника. По старой привычке парни поднесли правые руки к шляпам, кивнули головой в знак приветствия, но он не ответил им ни малейшим движением, даже головы не наклонил.

За деревней, в поле, ветер принял их в широкие свои объятия. Облака стали расходиться, солнышко, проглядывающее между ними, рассеивало белый туман, и четко вырисовались строения «Белого двора», когда на них падали солнечные лучи.

— Погодка разгуляется! — крикнул Фердо навстречу ветру.

— Наверное!

Ондрей, если б даже хотел, не смог бы согнать с лица радостное выражение. «Первый раз! — скандировал он в такт движения ног, ритмично нажимающих на педали. — Первый раз! Первый раз!»

Он даже не знал, чему так радуется, это нахлынуло на него разом, какие-то новые мысли явились, новым воздухом заполняя его дом с тех пор, как отца перестали удовлетворять маленькие интересы хозяйства; странно мятежное чувство овладело Ондришем, и ради этого чувства он готов был поставить крест на всем, что когда-то радовало и интересовало его, начать все сызнова, помчаться, стиснув зубы, по новым путям, пока не увидит, что все, бывшее ему когда-то приятным и милым, отдаляется, отдаляется…

И тут он вспомнил Агату.

Ах, нет! Пусть уходит только то, что путало и обманывало молодой разум! Пусть уйдет в землю все, что бросало его, как безмозглую, бессильную щепку в бурю! Но Агату… Агату он не отдаст. Мысли о ней стали прорастать в нем, когда он отвернулся от старых забав, когда понял, что есть нечто большее, чем смешной клуб Эмиля, бесплодные разговоры парней и дурацкие ссоры.