Когда Минарик собрался уходить, Караба встал, подал ему руку, многозначительно пожал ее и сказал на прощанье:

— Как-нибудь устроим, пан Минарик, постараемся. Но, если позволите, я дам вам совет: не держите там этих девиц… это больше всего раздражает общественность.

— Учтем!

Минарик с учтивым и глубоким поклоном выскользнул за дверь, Караба на прощанье тоже поклонился.

Оставшись один в кабинете, судья оказался во власти чувств, вызванных разговором с Минариком. Он был совершенно подавлен, от волнения никак не мог собраться с мыслями, которые разбегались, как овцы. Сами собой пришли ему на память те тревожные дни, когда лопнул обруч старых законов и гнев народа вырвался наружу, как мутная река, вышедшая из берегов. То, что говорил Минарик, было лишь частью правды, лежавшей на поверхности. Всей правды никто не мог знать, она оставалась на совести Карабы. А правды, погребенной в глубине души, можно не опасаться. Ее прикрывают без малого десять лет безупречной государственной службы.

Опасность для него представляет только то, что станет известно общественности. Минарик будет молчать лишь до тех пор, пока ему не помешают содержать трактир. Районное управление играет в этих делах большую роль. А Караба — судья районного управления…

Еще и еще раз основательно взвесив все это, Караба чуть не обругал себя за то, что в первый момент так растерялся. Разве мало у него знакомых, а у тех в свою очередь своих знакомых, которые в свое время действовали точно так же, а потом делали карьеру?

Жаль, он не воспользовался для ответа Минарику еще более веским аргументом, что с взбунтовавшейся, восставшей чернью он и сегодня не поступил бы иначе.

— Мы еще можем пригодиться, — сказал он сам себе. И успокоился.

Из конторы адвоката д-ра Розенцвейга, помещавшейся на главной улице города, вышел Магат и направился прямо на вокзал, хотя поезд его еще был не скоро.

Крестьяне из окрестных деревень, оставив лошадей с возами во дворе трактира, робко прохаживались по улице, стояли, поверяя друг другу заботы, у всех одинаковые, как две капли воды.

Завидя выходившего от Розенцвейга Магата, они горько усмехались, говоря:

— Свинья ненасытная… Поди, опять кого-то прижал?

— Суд как будто только для того и существует, чтоб заниматься делами Магата.

— Право слово…

— Ну, не скажите. Один Магат, что ли, такой кровосос? Много их… Одних сосет этот… других тот.

— И то правда! Прижмет тебя банк за долги — нешто это не то же самое? А спроси-ка, скольким еще не заплатили на лесопилке за подводы… да мало ли чего наберется. А судиться — дураков нет, только зря деньги переводить, я так понимаю…

— Верно! Нашего брата каждый норовит надуть: налоговое управление, фирма, судебный исполнитель, суд, банк — каждая собака. А что мы? У нас защиты нет. Боже сохрани, судиться! Да еще с такими господами! Хорошо, хоть не подают на тебя в суд… Сиди да помалкивай.

Дела, которые приводили крестьян в город, были не из приятных. Город был им чужой, здесь шла другая жизнь, более легкая, и люди здесь были ловчее, умели ловить момент и так или иначе устраивать свои дела. Им есть где развернуться: вместо деревянных избенок повсюду — каменные дома, и в них не старая рухлядь, которая переходит от поколения к поколению, пока ее не источит жучок, а шикарная обстановка с дорогой обивкой и зеркальными стеклами; в городе не принято, чтобы завтрак ничем не отличался от обеда, а обед был похож на ужин, вечно одно и то же — картошка, капуста да простокваша; тут каждый день варят такие кушанья, какие в мужицкий желудок не попадают даже по большим праздникам. А работа? Разве это работа? Один посидит несколько часов в канцелярии, другой поучит детей в школе — и домой, третий процветает в торговле да отращивает брюшко. А про остальных и говорить нечего — сидят с утра до ночи в кафе за картами. Никто из них никогда не держал в руках плуга, не выворачивал ломом камни на пашне, не валил деревья в лесу. Никто не бывал в шкуре мужика, у которого грозовой ливень в считанные минуты унес весь урожай — плод круглогодичного каторжного труда.

Поэтому и город и горожане были крестьянам чуждыми.

Поэтому на обратном пути они погоняли лошаденок, торопясь поскорее вернуться в деревню. Подальше от этой легкой жизни, где каждый, еще не покинув рабочего места, уже думает о развлечениях; подальше от людей, которых и не увидишь за работой, но которые живут стократ лучше них; подальше от учреждений, где, не ровен час, пришьют тебе какую-нибудь статью — и давай плати! Подальше от судов, где ничего не стоит лишиться последнего, где на мужика сыплются кары, как из геенны огненной; подальше от магазинов, где мужика на каждом шагу норовят объегорить и в любом случае навязывают свои цены; подальше от адвокатских контор, этих гнойных язв на теле беззащитного люда!

Поэтому те, кто сегодня стоял на улице перед трактиром, враждебно смотрели на дом д-ра Розенцвейга. Многих, наверное, заставил он платить за эту роскошь…

Вот уже несколько дней д-р Розенцвейг ломал голову над возникшими перед ним проблемами, успешное решение которых совершенно необходимо для поддержания его репутации. Проблема номер один: добиться патента на трактир для Минарика. Сейчас д-р Розенцвейг уже почти жалел, что взялся вести это дело, — ведь трактирный патент требует большого труда, умения использовать связи и влияние политических деятелей и тому подобных закулисных трюков. Правда, благополучный исход дела оплачивают золотом, и все-таки д-р Розенцвейг чувствовал, что нельзя (хотя бы из личных соображений) предоставлять право на трактир каждому проходимцу, кто ни пожелает. Поэтому он пришел к выводу, что разрешение, которое он добудет для Минарика, должно не только разнести по всей округе добрую славу о его адвокатстве, но дать и материальный выигрыш…

— Доктор Краус!

За другим столом, не на виду, сидел, погрузившись в работу, молодой помощник Розенцвейга. С недавних пор он проходил здесь адвокатскую практику и проявил себя предприимчивым, энергичным малым, умеющим извлечь максимум пользы из своих знаний, знакомств и своего рода пронырливости, столь необходимой в его профессии.

— Что прикажете? — Взгляд Крауса выражал напряженное внимание и готовность немедленно реагировать.

— Тут у меня одно дельце… вероятно, вы о нем уже знаете. Надо бы решить наконец вопрос о трактире Минарика.

— Вы полагаете — решить в пользу Минарика, не правда ли, патрон?

— Да… Хотелось бы. Именно на это я рассчитывал. Не стоит браться за заведомо проигрышное дело. Я был уверен, что добиться разрешения для Минарика — пара пустяков. Но теперь вижу, что…

— Думаете, обстановка неблагоприятная? Да разве что-нибудь меняется от того, что отдельные личности объявили беспощадную войну трактирам?

— Дело не в этом. Просто я убедился, что для получения трактирного патента одних личных связей недостаточно. Тут не обойтись… без политической партии. Нужна ее поддержка. У меня, к сожалению, нет друзей в политических партиях, а сам… Минарик — социал-демократ.

— А что вы предполагаете делать, патрон, в случае благоприятного исхода? — спросил д-р Краус.

— Ну… разве не ясно! Я постараюсь использовать это во всех отношениях. Только бы…

Д-р Розенцвейг, как видно, попал в затруднительное положение в связи со всем этим и не видел никакого выхода. Он не имел достаточной практики в получении подобных разрешений. Тут, безусловно, необходимы связи в политических кругах, а д-р Розенцвейг, несмотря на обширные знакомства, не обзавелся друзьями в среде социал-демократов, и в данном случае чувствовал себя крайне неуверенно.

Д-р Краус был в курсе дела. Но он положил себе за правило не открывать своих карт без особой нужды и выгоды. Теперь он сообразил, что его час пробил, и, чуть самодовольно улыбаясь, произнес:

— Я мог бы взять это дело на себя…

— Что вы имеете в виду? — Д-р Розенцвейг был поражен неожиданным поворотом событий.