С этими беспорядочными мыслями фарар постепенно углублялся в немую, черную чащу леса. Он был напуган, глаза полыхали от гнева, а сердце сжималось от страха. А когда наконец он исчез за дальним поворотом дороги, на шоссе вышел Павол.

Эти леса умеют молчать. Умеют и скрывать многое. Безмолвные свидетели контрабандистских афер, они изборождены тайными тропами, как лицо старика морщинами. Тут ходят мелкие торговцы спиртом, конокрады проводят жеребцов из Польши. И хотя по ним довольно часто крадутся тени настороженных контрабандистов, леса молчат и не выдают никого. Не выдадут они и того, что сделал сегодня Талапка, и позора фарара. Леса по-прежнему черны, по-прежнему молчат.

Молчало все.

Только каркнули одинокие испуганные вороны на ветвях елей, но тут же снова задремали. Была уже ночь, когда Павол шел мимо дома Зузы. Заходить уже, пожалуй, было слишком поздно, а рано утром, еще затемно, он уехал поездом в город, на работу…

Утром пани Фойтикова надела на голову маленького Тибора меховую шапочку, поверх нее повязала шерстяной платок, надежно закрыв горло и розовые ушки, и, наконец, натянула шубку. Тибор был теперь как в перинке. В кожаный ранец, где уже лежал букварь, грифельная доска и тетрадь, она положила бутерброд, поцеловала сына, дала последнее напутствие и, спустившись по старой лестнице, проводила до ворот.

— Будь осторожен на улице, чтоб ничего не случилось!

Дверь за Тибором захлопнулась, а пани Фойтикова вернулась в кухню.

— Ганка, приготовьте хозяину завтрак! И отнесите в кабинет!

Редактор Фойтик сидел у себя в кабинете и читал. Он только что встал, выспался плохо, был сильно не в духе и сердит на самого себя; о завтраке даже не вспомнил. В этих четырех стенах ему лучше всего. Снаружи — неуютно.

Служанка Ганка не успела приготовить кофе для своего хозяина. На лестнице раздался громкий топот и плач. Дурное предчувствие подбросило пани Фойтикову со стула.

— Господи! — вскрикнула она и бросилась навстречу ревущему Тибору. — Что с тобой, диточка, что? — и прижала его к груди в таком страхе, будто с его плачем рушился весь свет. В кухню вбежал и редактор Фойтик.

Мальчонка не мог успокоиться.

— Там… — и он показал ручкой в шерстяной варежке на улицу, — там столько народу! Там одна бабка кричит… а на тротуаре дети плачут…

Они не понимали. Какая бабка, какие дети? Пани Фойтикова взяла мальчика на руки, с тревогой пощупала ладонью лобик и сказала:

— Бабка? Дети? Бог знает, почему они кричат! Наверное, ругаются.

Потом обернулась к мужу:

— Кто знает, что там такое… проводил бы ты его в школу.

Вышли на улицу. Дул леденящий ветер, тротуары стали скользкими. Люди шли, втянув головы в поднятые воротники пальто. Небо было серое, унылое.

Перед домом адвоката Розенцвейга собралась большая толпа народу. На телеге с высокими ребристыми бортами стояла измученная, заплаканная женщина и кричала:

— Убейте меня, делайте что хотите… все равно уж, господи Иисусе… все равно они подохнут с голоду!

На тротуаре у самых дверей тряслись от плача и стужи пятеро ее детей. Обноски, ветхие тряпки, в которые они кутались, и латаные-перелатаные крпцы служили убогой защитой от холода.

— Мамка! Мамочка!

Гаталка, их мать, кричала, ни на что не обращая внимания:

— Пусть они вас кормят… те, что у нас взяли последнее, пусть они кормят! У меня, деточки мои, ничего нет!

Из конторы адвоката Розенцвейга позвонили в полицию. Подошел один жандарм, потом второй, стали уговаривать людей разойтись. Но люди стояли как вкопанные.

— Поворачивайте лошадей и отправляйтесь домой! — кричали на Гаталку жандармы. — Смотрите, что вы наделали. Всю улицу загородили.

Ледяной ветер разносил их слова во все стороны. Гаталка их не слышала. Тепло одетые, румяные люди, наклоняясь друг к другу, удивленно шептали:

— Несчастная женщина! Посмотрите, как дрожат ее дети!

Никто толком не знал, в чем дело. Гаталка выкрикивала что-то невразумительное о двух коровах, которых у нее увели из хлева, но среди людей, что стояли вокруг, мало кто мог ощутить всю глубину ее горя.

Жандармы отвели Гаталку в районное управление.

— Мужнино все уже забрали, — кричала она, стоя перед начальником, холодным и неподвижным, как статуя, — а эти две коровы — мои, их у меня никто не имеет права забрать! А если уж взяли, пусть берут тогда и пятерых голодных детей, пусть их кормят!..

Начальник сидел в мягком кресле и слушал. В комнате было приятно, тепло, тихо, только в трубе время от времени жалобно завывал шальной ветер. Разве он мог понять эту бьющуюся в отчаянии деревенскую бабу, у которой незаконно увели из хлева коров? Что он мог понять, если б даже увидел на обледеневшем тротуаре пятерых ее детей, трясущихся от холода в жалком тряпье?

— У вашего мужа, как я слышал, было много долгов… да он еще занял на дорогу у пана Магата. А долги надо платить, никуда не денешься.

— Но ведь все, что принадлежало ему, уже взяли судебные исполнители! — заламывала руки несчастная Гаталка. — А те две коровы были мои, у меня есть на них документы.

Начальник пожимал плечами.

— Это вы должны сделать через суд. Я не судья и не я посылал судебных исполнителей. Вы можете обжаловать. Я же вам могу только посоветовать спокойно вернуться домой и не устраивать в городе скандала. А не то нам придется принять меры.

Последние слова тяжелым обухом ударили Гаталку по голове.

Она сразу поникла, глаза погасли, из них покатились слезы. Она вытирала их белым головным платком и больше не издавала ни звука. Вытирала слезы, глотала их и была такой одинокой в этом угрожающе немом помещении, точно слабое деревце, у которого отняли подпорку. Потом неверной походкой, не прощаясь, вышла за дверь.

Душа ее погрузилась в безмолвную тьму. Вот надеялась, что добьется справедливости, а как раз те, на кого она надеялась, говорят: «Выхода нет. Надо брать на себя мужнины долги!» А как же быть? Платить ей нечем, значит, потеряешь коров.

Из районного управления она поплелась обратно к детям. И пока шла через улицу, снова представила себе все, что привело ее сегодня в город. Согнувшись под тяжестью этих тяжелых мыслей, она втянула голову в плечи, точно хотела защититься от еще более страшных ударов судьбы.

Два года назад ее муж собрался во Францию. Поддался заманчивым рассказам о хороших заработках, да и беспросветная нужда толкнула его на этот шаг. Но Франция далеко, и дорога туда дорогая. Что продать? Изба и земля заложены в банке. А когда он решился пойти к Магату, получил такой ответ: «Уплати сперва старые долги, тогда одолжу на дорогу во Францию!» Он продал все, что мог, уплатил Магату старые долги, влез в новые. Гаталке оставил только двух коров — они были записаны на нее. И вот уже два года, как муж ушел на заработки, а денег так и не шлет. Работа во Франции тяжелая, и того, что заработает, едва хватает, чтобы мало-мальски просуществовать.

Два года минуло, и Магат не захотел больше ждать. Подал в суд. И вот недавно Гаталка получила голубой конверт из районного суда с решением об описи имущества. Что делать? Заерзала она в пыли тяжелой жизни, точно беспомощный червяк, стала звать на помощь бога и людей, но бог безмолвствовал, а люди присоветовали: «Сходи поговори с Магатом!» Магат ее даже на порог не пустил — перед домом с ней объяснялся. Она ему: «Ведь муж и не брал столько!» Но Магат знал, как ответить: «Что вы, бабы, понимаете? Так он вам и докладывал, сколько у меня взял?» — и больше даже говорить с ней не стал. Снова она советовалась с людьми и даже со старостой. Староста вывернулся: «Подай в суд апелляцию!»

«А кто мне ее напишет?» — спросила Гаталка. «Да адвокат напишет. Правда, за это платить надо». Люди же подсказали Гаталке: «Слышь, ты, в городе есть такой трактир Минарика, и там, говорят, бесплатно дают советы по всяким тяжбам. Сходи туда в воскресенье!»

Она пошла. Д-р Краус, как увидел исполнительный лист, опустил голову и, даже не взглянув на Гаталку, сказал: «Ничем не могу вам помочь, нужно платить. А если не заплатите, конфискуют, тут уж ничего не поделаешь!» Не заплатила. Нечем было. Но слова «тут уж ничего не поделаешь» запали ей в душу, и она не стала больше ни с кем советоваться. Ей уже было все равно. Но какой ужас, какое отчаяние и возмущение охватили ее, когда настал день экзекуции! Кто же, оказывается, пришел вместе с судебным исполнителем? Кто пришел увести к Магату последнее достояние Гаталки, двух ее исхудавших от прелой соломы коровенок, которые принадлежали не мужу, а ей и ее детям? Это был тот самый д-р Краус, помощник адвоката Розенцвейга, который, даже не повернувшись к Гаталке, так равнодушно и сухо ответил ей у Минарика: «…Тут уж ничего не поделаешь!» Это добило Гаталку. Она поняла теперь, что никто не заступится за нее, несчастную, и в своем безграничном отчаянии решилась на последнее средство.