— Чего уж там! Умели грешить, должны и…

На языке у нее вертелось что-то насчет кары господней, но она удержалась и промолчала.

Они уже подошли к избе, но Павол вдруг остановился на дороге, ткнул в землю концом тяжелой кирки и отбросил что-то далеко в поле.

Отец, подойдя к Павлу, спросил:

— Что там было?

— Обрывок веревки.

— Куда ты ее выбросил?

— Вон! — И Павол показал киркой в ту сторону, куда упала грязная веревка.

Старый Гущава свернул в поле, с трудом нагнулся и, вернувшись на дорогу, укоризненно заметил:

— Ишь ты, богач какой!

Павол рассмеялся и ответил:

— Такая дрянь? Я бы и повеситься на ней побрезговал! На что она вам, отец?

— На что? — И Гущава приостановился, размышляя. — Пока не знаю. Ну, да на что-нибудь пригодится!

И, немного помолчав, добавил:

— Когда-то ты был бережливее, Павол! Умел иначе хозяйничать.

Говорил он так серьезно, будто дело шло о лошади или корове, а не о веревке. А Павол, не отвечая, потихоньку посмеивался и думал про свое.

Раньше, только год назад, и он бы принес этот обрывок веревки домой. Ведь не знаешь, когда и сколько веревки понадобится. Может статься, что никогда не понадобится, но мужики понимают словечко «может» только в одном смысле, и это делает их такими, каковы они есть. Павол бросил веревку, а отца это обеспокоило больше, чем если бы сын вернулся из трактира пьяным.

Сегодня воскресенье, по деревне ходят парни с гармошками, поют и пересмеиваются с девушками. Павла же не тянет к ним, он остается дома, чтобы узнать от отца обо всех деревенских новостях; внимательно слушает и задает такие вопросы, что Гущаве трудно на них ответить. И сам Павол рассказывает о Витковицах, но это настолько иной мир, что старый Гущава никак не может его себе вообразить. Не может представить себе того ада, куда попал Павол, откуда он приходит домой с разбитыми, ободранными в кровь руками, принося по субботам немного хлеба и несколько крон. Много не приносит: заработки поденщиков очень низки, прожить на эти деньги в чужом городе, в заводских бараках и столовых, нелегко. Это не то, что работа в лесу, которой он когда-то занимался. Там, бывало, парни брали с собой еды на целую неделю и сами в лесу варили. На руках оставался чистый заработок.

Старый Гущава частенько раздумывал над тем, что приносил домой Павол. Он не говорил ничего, — это были деньги Павла, по доброй воле он помогал родным. И все же ему было не по себе, он боялся, что Павол оторвется от семьи, забудет, чему его учили, научится сорить деньгами, перестанет считать каждый с таким трудом заработанный крейцер. Он не мог поверить, что это весь заработок Павла, все, что остается у него при самой жесткой экономии. Сегодня ему показалось, что он нашел ключ к разгадке.

Все они так, эти рабочие. Говорят, тяжело работают… зато потом деньгами сорят. На широкую ногу живут. И главное — уже совсем разучились хозяйничать.

Он думал о веревке, и ему было горько.

Павол оставил отца около дома, а сам спустился на шоссе. Пошел без всякой цели в сторону трактира Чечотки. Но в трактир не зашел. Встретил по дороге Шамая. Огромный, замасленный кожух стоял на Шамае колом.

— Из трактира? — коротко спросил Павол.

— Ага. Мужики там о выборах спорят. Самим себя сечь не очень-то хочется. Говорят, все партии плохи. И точно… трудно понять. Кое-кто поговаривает о коммунистах, но все сходятся на том, что коммунистов никто не знает, что их у нас нет…

— А Совьяр?

— Молчит! Черт его знает, что с ним приключилось. Кое-кто стал было спрашивать, что делать, а он от всего их отговорил. Не знаю… вряд ли он прав…

Вот и все, что сказал Шамай. Но Павол об этом уже знал от отца и, как тогда, перед налетом на фару, предвидел бесцельность и неправильность подобных попыток, так и теперь позиция Совьяра ему совсем не понравилась. Сейчас, когда крестьяне не видели никакого выхода, когда каждый горько сетовал на плохие времена, когда не верили уже ни фарару, ни учителю, никому, кто пытался увлечь их лучшим будущим, сейчас, когда они на собственной шкуре убедились, как грызутся людаки, аграрии и соцдемы за влияние в деревне, — Совьяр молчит. Люди готовы протестовать, защищаться, а Совьяр говорит: оставьте все так, пусть они друг с дружкой дерутся!

А за что дерутся?

Об этом никто не сказал.

Даже Павол до сих пор не уяснил себе этого.

Он и не заметил, что зашел далеко за деревню, в сторону силезской границы; здесь к самому шоссе подступал черный лес. Кое-где на ветвях елей еще держался тяжелый снег. На дороге было сыро и грязно, ноги погружались в холодную снежную кашу. С польской стороны дул резкий ветер — ночью, наверно, подморозит. Серые облака, напитанные водой, разбросало по небу, точно рваные тряпки. Близился вечер…

Справа от шоссе, у трухлявого пня, Павол заметил заячью лежку — подтаявший снег и на нем заячий помет. «Холодная постелька!» — подумал он, остановившись над лежкой, слегка прикрытой сверху молодой пушистой елочкой, выросшей рядом со старым пнем.

В тот момент, когда он уже хотел вернуться на дорогу, он вдруг заметил двух велосипедистов. Ехать было трудно. Колеса проваливались в снег, скользили и вихляли в жидкой каше. Велосипедисты были еще довольно далеко, но расстояние между ними и Павлом сокращалось необычайно быстро. Наконец, он узнал первого — это был фарар. За ним, нажимая на педали, все быстрее мчался кузнец Талапка. «Куда это они в такую погоду? — подумал Павол. — Да еще на велосипедах!»

Но времени на размышления не было. Недалеко от того места, где стоял Павол, Талапка нагнал фарара, и секунд пять они ехали рядом. Вдруг переднее колесо Талапки как будто скользнуло и ударило прямо по колесу фарара. Толчок был сильный, и фарар не удержал равновесия. Упал. Павол хотел крикнуть и выбежать из лесу на дорогу. Но прежде чем он решился на это, до его ушей долетел испуганный возглас и ругательства. Фарар быстро поднялся. Талапка соскочил с велосипеда, прислонил его к голому черному явору и бросился к фарару.

Шум, брань, крики.

— Что вам от меня надо? — резко бросил фарар.

Талапка вытянул перед собой руку. Он задыхался, и до Павла долетели бессвязные слова:

— Вот… эта грязная рука кузнеца… что записывала на солому! Вы думаете, он… эта грязная рука… грабит людей, как ваша?

Затем все смешалось. Оба черных тела повалились в грязную снежную кашу. Сцепившись, они дико метались из стороны в сторону, перекатывались от одной придорожной канавы к другой, переворачивались, вскакивали и снова падали наземь. Глухие удары, тяжелое дыхание, кряхтенье фарара под свинцовыми кулаками кузнеца и приглушенные выкрики наполнили молчаливое пространство опушки черного леса, на который опускался зимний вечер.

Павол стоял как вкопанный. Из отрывочных слов кузнеца он понял, что тот решил рассчитаться с фараром за позорящую его статью в «Людовых новинах», но чтобы Талапка мог расправиться с обидчиком таким образом, это у Павла в голове никак не укладывалось. Стараясь не выдать себя, он затаил дыхание. И черный лес вокруг молчал; на небе наползали друг на друга темные облака; ранние зимние сумерки начинали сгущаться. Мокрый снежный покров местами был разворочен, но все же на его грязноватом, неопределенного цвета фоне отчетливо выделялись контуры двух тел: то дрались, а теперь стоят, отдуваясь, будто не могут прийти в себя от неожиданности. Фарар попытался привести в порядок свою одежду, но тщетно — она вся была мокрая, перепачканная грязью, кое-где порванная. Сейчас фарар напоминал пугало; ему оставалось только одно: дождаться полной темноты и потом потихоньку, не зажигая фонарика, под покровом беззвездной ночи добраться до дому и молчать…

Талапка выглядел не лучше. Но это его не волновало. Он пошел к явору, развернул велосипед, сел на него и, не произнеся ни слова, не прощаясь и не угрожая больше, отправился домой.

Фарар остался один. Избитый, поплелся он, прихрамывая, по шоссе, стараясь углубиться в лес, в сторону силезской границы, чтобы там, в сторонке, в тишине дождаться наступления полной темноты. Сейчас он был не в состоянии разобраться в том, как все это вышло. После полудня, окончив службу в костеле, он решил навестить знакомого фарара в соседней силезской деревне. Дорога шла как раз мимо дома кузнеца. Талапка, должно быть, увидел его из окна, и вот воспользовался случаем, негодяй! Свел счеты. Как же теперь? Правда, вокруг не было ни души. Но будет ли молчать кузнец?