— Создалось такое положение, — обращался он к своим внимательным слушателям, — что сегодня трактир может открыть любой чужак, не знающий ни слова по-словацки, не имеющий нашего подданства, не приписанный ни к какой общине. Главное, чтобы у него были деньги и влиятельные знакомые, которые легко покупаются за деньги. Я в принципе против раздачи патентов на трактиры. Но коль скоро трактиры пока существуют, то пускай они будут в руках наших людей. Тут-то и находит коса на камень. Попробуйте вы, словаки-бедняки, подать прошение о патенте! Если у вас нет денег, если вы не члены какой-нибудь крупной политической партии, то вы ничего не получите и ваше прошение отвергнут в первой же инстанции. Ни один чиновник не пожелает разговаривать с вами, ни один партийный секретарь не станет из-за вас обивать пороги разных канцелярий. Ибо нынче имеет голос только тот, у кого есть деньги и кто состоит в сильной партии!

Гавлас вкладывал в речь всю свою душу и не выбирал выражений. Он говорил языком народа, использовал местный диалект и примеры из жизни придавленных нуждой крестьян и безработных лесорубов, повторял их же собственными словами то, что они чувствовали сами и о чем говорили между собой. Его речь была криком их души, в ней кровоточили их раны; к этим ранам крестьяне прикладывали проклятия Гавласа, как бальзам, как целительное средство. Он выложил им все, ничего не утаил — только так он мог завоевать их расположение. Они хорошо знали чиновников, перед которыми ломали шапки, хорошо знали партийных секретарей, расточавших признания в любви к ним накануне выборов; им была хорошо известна судьба крестьянских прошений и апелляций, без ответа погребенных в канцеляриях различных референтов. Знали они и тех, кому все удавалось и кто ходил в учреждения, словно в гости к приятелям, кто водил знакомство с партийными секретарями, угощал в трактире налогового инспектора, когда тот заявлялся в деревню, и с презрением бросал через плечо по адресу недовольных крестьян: «Ничего не поделаешь, налоги надо платить!» И хотя Гавлас в своей речи вовсе не собирался затрагивать эту сторону дела, его слова воспринимались именно так. Он хотел показать, как все красивые слова о борьбе с пьянством в устах чиновников, деятелей из кружков культуры и политиков превращались в пустые фразы, хотел доказать, что эту борьбу, должен вести сам народ, не полагаясь на правящие верхи. Однако у людей в глубине души зародилось сомнение: если во всем виноваты господа, при чем тут борьба с алкоголем?

И в один прекрасный день просветительская вылазка адвоката Гавласа приняла именно такой оборот. Обрисовав положение с раздачей патентов, изложив события в связи с трактиром Морица Абелеса, историю с трактиром Минарика, он предложил вниманию присутствующих еще один факт: вытащив из кармана газету социал-демократической партии и найдя нужную страницу, он зачитал резолюцию, принятую общим съездом партии:

— «Алкоголь вредно отражается на здоровье и физическом состоянии рабочих; а это означает, что снижается их работоспособность и готовность к борьбе… Коль скоро рабочий класс ставит своей целью в условиях господствующего общественного режима завоевать себе надлежащие экономические, культурные и политические позиции, а также для того, чтобы новый общественный порядок стоял прочно, рабочему классу прежде всего необходимо избавиться от болезни и дурмана алкоголизма…»

Люди слушали и пытались понять мудреный язык резолюции. Безуспешно. Только из группы рабочих кто-то выкрикнул:

— От господ! От господ надо избавиться! Им нужны эти трактиры, чтобы отравлять нас!

Остальные рабочие поддержали и зашумели все разом:

— Правда… от господ!

Крестьяне молчали. Они не могли взять в толк, что разговор перешел в другую плоскость, хотя и тесно связанную с вопросом об алкоголизме. А рабочие кричали:

— Все из нас кровь пьют! Только на словах хороши…

— Все они прохвосты, эти господа!

— Какие налоги дерут! — наконец ввернул, запинаясь, один из натерпевшихся беды мужиков, но тут же съежился и поспешил спрятаться в толпе, словно испугался собственных слов. Но мужиков эта реплика подбодрила, они подхватили:

— И верно!

— Верно!

Гавлас в отчаянье развел руками, на его лице появилось растерянное выражение.

— Но, граждане! Не о том речь! Я вам про воз, а вы мне про коз!

— Как так? Вы о трактирах, которые открывают господа, а мы о тех же господах, — рассудительно заметил один из остравских рабочих.

Нашла коса на камень. Кое-кто от души рассмеялся. Однако Гавлас выпрямился, откашлялся и звонким голосом попытался перекрыть шум:

— Так нельзя, люди добрые! Так нельзя… На это есть свои законы. Но мы все-таки пошлем в Прагу, в высшие инстанции, петицию, чтобы там обратили внимание на наше бедствие, чтобы разобрались, кто и каким образом получает у нас право на трактир… и что из всего этого следует.

Этим он многих сбил с толку, люди закричали:

— Правильно, пускай посмотрят, что тут творится! Пускай наведут порядок!

— А то совсем житья нет!

Рабочие недовольно загудели и, отпустив еще несколько колких замечаний, разошлись.

На этом все кончилось. Гавлас писал в «Вестнике» о собраниях деревенского люда, выступающего против предоставления трактирных патентов. Призывал министерство здравоохранения, социального обеспечения, народного просвещения и руководство различных культурно-благотворительных обществ к исправлению создавшегося положения. Обращался к руководящим государственным деятелям со слезными просьбами вмешаться и не допустить экономического и культурного упадка целого края.

Кое-где призывы адвоката Гавласа были услышаны. Санитарная экспедиция Красного креста по окончании своих лекционных поездок подала удручающий отчет о положении в области, и Красный Крест принял решение распространить анкету о безотлагательной помощи населению. Эта затея, однако, не принесла ни малейшей пользы и лопнула, как всякий мыльный пузырь празднословия. А отдельные министерства, которых непосредственно касалось это дело, ответили на наивную доверчивость Гавласа так, как она того заслуживала, — полным молчанием.

Да и неудивительно. У кабинета министров и министров по народнохозяйственным делам и без того хватало забот. Кризис охватил все отрасли хозяйства, и каждая избирала свой собственный метод оздоровления. Выдвигались новые требования, разрабатывались проекты новых законов, которые должны были ценой новых тягот, взваленных на плечи городской и деревенской бедноты, сохранить миллионные прибыли промышленникам и крупным землевладельцам.

Естественно, что призывы адвоката Гавласа остались гласом вопиющего в пустыне. В условиях охватившего страну кризиса, ежедневно обнаруживающего тенденцию к безудержному росту, государство не могло пренебрегать прибылями, поступающими в казну в виде налогов с производства и торговли спиртным. Призывам провинциального энтузиаста суждено было утонуть в воплях винокуров, требующих поддержки своих предприятий. На политическом горизонте вырисовывались основы декретов, которые должны были обеспечить новые прибыли.

Гавлас и Фойтик исходили бессильным гневом, преклоняясь при этом перед главным виновником.

А народ шел… своим путем.

Жатва закончилась. Ржи уродилось на полях совсем немного. С самой весны не было дождей, и у большинства почти вся рожь высохла на корню. А на то, что осталось, нельзя было смотреть без слез. И все же люди не жалели сил, скашивая ее на склонах; кое-где не понадобилось и крестцы ставить — сухую рожь прямо с поля везли домой. Неубранными оставались только овес, картофель и капуста — словно для того, чтобы поля не выглядели совершенно пустыми. Днем кое-где в воздухе носилась паутина бабьего лета. Вечерами выпадала обильная холодная роса.

В один из таких предосенних дней от Магата вышел фарар и остановился с хозяином перед домом. Магат уже открыл свой трактир. По голосам обоих чувствовалось, что они там даром времени не теряли. Особенно возбужден был Магат, он даже не пытался скрыть свое приподнятое настроение. Да для этого и не было причин. План, созревший у него в последнее время, осуществлялся весьма успешно, и сегодняшний визит фарара прямо-таки венчал все его построения.