— Ну что ж… попробуем и, бог даст, уладим.

— Вы, ваше преподобие, вы это можете уладить. Стоит вам слово сказать, и все послушаются, — льстил Магат, весело щуря маленькие осоловелые глазки.

— Не совсем так, — оставил себе возможность для отступления фарар, — я уверен, что участок покажется им дороговатым. Впрочем, мы бы еще могли договориться…

— Договориться? — вопросительно протянул Магат.

— Между собой, разумеется.

— Там видно будет. Но вы, ваше преподобие, не должны допустить, чтобы земля показалась им слишком дорогой. Такого участка для школы не найти во всей деревне, голову даю на отсечение.

Фарар только пожал плечами:

— Гм… Если вы так считаете…

— А разве мы не договорились? — несколько разочарованно спросил Магат.

Заметь фарар разочарование в голосе Магата, он бы на него еще поднажал. Но сознавая, что за чужой щекой зуб не болит, он ответил:

— Ну, конечно, договорились. Ведь если б я не был убежден, что и вы по мере сил поможете нам, я не согласился бы на вашу цену. Уж больно много просите за этот клочок земли.

Магат улыбнулся с любезностью, на какую только был способен, и, неуклюже поклонившись, сказал:

— Всегда к вашим услугам. Всегда. А что касается клуба крестьян-католиков, который вы, ваше преподобие, хотите организовать, то… как мы уже говорили, я в своем трактире отведу для него помещение.

Пожав друг другу руки, они разошлись. Магат остался стоять перед домом. Душа стяжателя ликовала. На улице солнечно, воздух пронизан золотыми нитями солнечных лучей. Тут и там с токов доносились веселые крики женщин. Та-та-та-та… Та-та-та-та — стучали цепы по снопам тощей ржи. Кое-кто уже молотит. Но ему, Магату, незачем торопиться. У него молотилка, стоит только запустить ее, и зерно польется рекой. Он управится в два счета.

Магат прошелся по двору. От солнца щекотало в носу. Прикрыв ладонью глаза, он посмотрел через забор на невозделанный участок бесплодной земли. Растянул рот в довольной улыбке и сказал самому себе:

— Эх… кабы удалось, вот бы хорошо! А школа тут будет в самый раз, под стать моему дому. Совсем другой вид, не то, что у этой гольтепы… — И он глянул окрест, где в тени ясеней и яворов серели соломенные крыши изб.

— Ну… увидим сегодня вечером, на церковном совете.

В тот вечер в трактире Чечотки появился редкий теперь гость. Чечоткова очень удивилась, услыхав размеренное постукивание по деревянному полу в сенях. Сгорая от любопытства, она выскочила из-за стойки и… так и есть, не ошиблась!

— Здравствуйте, Совьяр! Ну… вот уж редкий гость!

— Реже видишь — больше любишь, — отшутился Совьяр. — Плесните-ка мне чего-нибудь!

Он окинул взглядом трактир. Кроме дорожного рабочего, — тот по обыкновению мертвецки пьяный спал за столом в углу, — в трактире никого не было. Поэтому Совьяр сел на скамейку, вытянул вперед деревянную ногу и принялся молча прихлебывать из стакана.

На кухне во сне заплакал ребенок. Чечоткова побежала к нему. Вернувшись, подсела к Совьяру.

— Бог знает что творится, — начала она первая, так как Совьяр молчал, погрузившись в глубокую тишину, царившую во всем доме, — прежде, бывало, в страду всегда сколько-нибудь да заработаешь. Сюда не зайдут, так пошлют купить и прямо в поле выпьют. В страду нельзя без этого… при такой работе. А нынче людей как подменили, право.

Совьяр внимательно выслушал ее, но даже бровью не повел.

«Ищи дураков пить за такие деньги, — подумал он, — коли можно дешевле достать». Когда Чечоткова кончила, он стал объяснять ей:

— Всему виной Магат, а люди какие были, такие и есть. В жатву к нему ходили, потому что он дает в долг…

Чечоткова подскочила, как ужаленная.

— Ну уж не говорите, что к Магату. Он сам эти слухи распускает.

— А если я собственными глазами видал?

— Видал, не видал! Случается, конечно, и к нему кто заглянет.

— И жандармы на днях говорили.

«Ишь, жандармы тоже болтовней занимаются», — чуть не задохнулась от злости Чечоткова. Торговля в последнее время шла из рук вон скверно, а забот столько, что женщине в одиночку и не справиться! Помощи ждать неоткуда, хозяйство, торговля и куча детей — все лежало на ее плечах. В торговле она мало смыслила, во всех этих счетах, судебных повестках, казенных бумагах, налоговых сборах, декларациях о доходах. Попросишь растолковать какую бумагу — соседи говорят одно, а староста или десятский — другое. В конце концов и так и этак — одинаково плохо, лишний раз убеждаешься в собственной беспомощности, а это убивает больше всего.

Вот почему слова Совьяра чуть не довели ее до слез.

— Да я вам не очень-то и верю, Совьяр!

— Ну, вольному воля, — ответил он с напускным равнодушием. — Я ведь говорю только, что самолично видел и слышал. Сами понимаете, охотнее идут к тому трактирщику, который дает в долг. А Магат дает.

— Дает! Магат дает! — вскочила со скамьи Чечоткова. — Я бы тоже давала, будь я такой же свиньей, как он. Попробуй возьми у него в долг — после тыщу раз пожалеешь. Если б у меня хватило совести приписывать людям долги, гонять их по судам, судиться из-за гроша… Э, да что там!.. Он уже показал себя с лесом. И с трактиром покажет. Людей обирать он умеет… и в долг давать может. Он богатый. А я что? Мне тоже приходится брать спиртное за наличные. Сейчас и фирма не хочет ждать…

Совьяр был доволен. Теперь подозрения и гнев трактирщицы обратились на Магата. А ведь, пожалуй… он наравне с Магатом виноват, что Чечоткова сидит сложа руки, наливать некому, нет желающих. Торговля Совьяра процветает, и до сих пор все шито-крыто. Он неспроста упомянул про жандармов. Под лампой темней всего, вот Совьяр и старается поддерживать с ними хорошие отношения, чтобы никому ив голову не пришло его заподозрить.

Когда в вечернюю тьму канул десятый час, Чечоткова поднялась и стала протирать тряпкой скамьи и столы. Без всякой, впрочем, надобности — скамьи и столы чистые, нигде ни крошки. За весь день в трактир так никто и не завернул. Совьяр понял намек. Лениво потянулся и сказал:

— Ну… я пошел!

Чечоткова только этого и ждала, но он не успел даже встать. За окнами, внизу на дороге раздались шаги и голоса.

— Слава богу… у Чечотковой еще свет! — донесся чей-то облегченный вздох. — Зайдем, благословясь…

Шаги у крыльца, в сенях. И вот уже распахиваются двери, и в трактир вваливаются Шамай (на этот раз без кожуха), Тресконь, Сульчак и еще кое-кто. В трактире сразу стало шумно: громко топая по полу, мужики срывают на нем свой гнев. С Совьяром поздоровались за руку. Последним вошел хмурый Мартикан. Заметив у стола Совьяра, небрежно коснулся шляпы, повернулся на каблуках и направился в другую сторону. Руки ему не подал.

— Что-то поздненько вас жажда разобрала, — пошутила Чечоткова. Она сразу повеселела, засуетилась. — Откуда бог несет, соседушки?

Ее вопрос потонул в гуле мужских голосов, грохочущих, как летняя гроза.

Странное дело: Тресконь, Сульчак и другие всегда проводили воскресенье в костеле, а не в трактире, — люди тихие, набожные, безответные, а сегодня вдруг изменили своему обычаю. Видно, что-то вывело их из равновесия, смирение и безропотность дали трещину, и в эту трещину просочилось недоверие к чему-то, что до сих пор было для них святыней.

— Нечего из-за всякой ерунды церковный совет собирать! — возмущенно говорил Тресконь Совьяру. — Не на таковских напали… Кто не знает этот Магатов участок?

— Не хочу возводить напраслину, боже упаси… Но пускай его преподобие выкинет это из головы! Неужто церковному совету больше некуда деньги девать, кроме как Магату в глотку?

Старый Сульчак побагровел от негодования. На худой шее вздулись толстые жилы. Ему казалось, что несправедливость слишком велика, чтобы хранить привычное молчание. Да и остальные — прежде опора фарара в деревне — сегодня дрожали от возмущения и злобы. Гнев, вызванный ненавистью к Магату, они перенесли на фарара, но уже в ослабленной форме. Это был даже не гнев, а скорее, недоверие, но и оно заставляло их страдать, так как в глубине души им хотелось верить фарару.