«Я пытался восстановить хоть какой-то порядок в районе Адмиралтейской арки. Машины и пешеходы не обращали никакого внимания ни на знаки, ни на светофоры, и в результате в течение каких-нибудь пяти минут образовался хаос. Затор был настолько сильным, что машины стали продвигаться вперед буквально по одному дюйму, а затем и это оказалось невозможным. Пешеходы смешались с машинами и бросившими их на дороге водителями… Каждый старался побыстрее попасть к дворцу… Я понял, что порядок навести невозможно. Вскоре людской поток увлек меня вперед… На Молле яблоку негде было упасть. Все двигались в одном направлении… Да, я услышал новости за полчаса до этого из радиоприемника в патрульной полицейской машине… Нет, никаких приказов нам не передали.
Больше всего меня поразила реакция окружающих. Все были спокойны… Помню, я еще подумал: «Типичные англичане, все принимают так, как есть, ведут себя в кризисной ситуации даже лучше, чем в обычное время». Потом я понаблюдал еще немного и несколько изменил свое мнение… В этой тишине и в этом спокойствии было что-то неестественное… Чего ожидал? Гм, трудно сказать, чего я ожидал… Думал, что кто-нибудь начнет смеяться или кричать: «Долой повстанцев!» Но ничего подобного не произошло. Можно было только почувствовать возбуждение, все равно как у детей, которых ведут на Риджен-стрит в рождественские дни».
Вскоре корреспонденты радио и телевидения начали брать интервью. Они протягивали маленькие черные микрофоны и, как миссионеры-священники, настойчиво требовали краткой молитвы своим святым Катодам и Транзисторам.
Вестминстер, 17 часов 30 минут:
— Я говорю в тот самый момент, когда Большой Бен отбивает решительный час по всему Лондону… городу, разоренному темными силами мятежников, а может быть, даже и революцией… Я нахожусь в окружении огромных масс народа. После драматической речи Ее Величества теперь уже весь мир, должно быть, знает, что в течение какого-то невероятного часа королева стала узницей в собственном дворце, а с палатой общин обращаются крайне неуважительно. Так с ней не обращались с мрачных времен тирании Кромвеля.
Да, мятеж… Происходит он здесь, в настоящий момент… Это Великобритания, а толпа, которую вы видите, — это англичане. Королева находится под стражей, парламент разогнали, но народ остается спокойным. Никаких признаков беспорядка или паники… Одни читают газеты, другие анализируют события, а третьи тихонько разговаривают, боясь, что их соседи могут оказаться членами той самой организации, которая спланировала и совершила этот фантастический переворот… У каждого готовы сорваться одни и те же вопросы: кто это сделал? что за человек этот Вайатт? действительно ли он офицер? в какой степени вовлечена в это дело армия? какие элементы, возможно более мощные и зловещие, скрываются за теми, кто совершил этот величайший в нашей истории захват власти? В свое время мы наверняка получим ответы на все эти вопросы, а пока народ, как и всегда, должен ждать. Люди как раз это и делают: терпеливо ждут, сознавая, что любое поспешное действие с их стороны может оборвать тонкую нить, которая удерживает над головой королевы дамоклов меч…
Члены парламента выходят, кажется, через другой выход. Да… насколько мне известно, их выпроваживают оттуда. Мистер Ригли вышел вместе со своими секретарями и несколькими членами правительства после того, как обменялся двумя-тремя словами с полицейским инспектором. Микер, Грэммонд и многие другие хорошо знакомые нам лица вышли из здания с видом жильцов, которых выгнали за неуплату аренды. Их лица выражают самые различные чувства: от смущения до сдержанного гнева. Несколько членов парламента покидают здание через вход, у которого находимся мы. Странно, но факт: публика при их появлении не выражает никаких чувств. Народ, несомненно, ошеломлен событиями, как и мы с вами… Сейчас я вижу, как под аркой проходит Фрэнк Родес, один из самых способных сторонников Ригли. Вот вы видите, как он поднимается на скамейку и, кажется, намерен произнести речь… До меня долетают только обрывки фраз и отдельные слова: «Не жалеть никаких усилий… преступники… я приму на себя командование… силы безопасности». Вот — вы, вероятно, слышите — из толпы раздается голос: «За чем же дело стало? Начинайте!» Остальные молчат. Никакой реакции. Какое-то время Родес молча смотрит на людей… Затем, по-видимому расстроившись, с опущенной головой слезает со своей импровизированной трибуны и проходит через молчащую толпу.
Ого! Вход-то, оказывается, охраняют два солдата… Вы, наверное, видите, в руках у них автоматы. Это, пожалуй, пока единственный признак насилия… Не исключено, конечно, что где-то поблизости у них есть танки… Никто не может точно сказать, какими силами располагает этот Вайатт…
Море голосов, а по Уайтхоллу и вдоль набережной, говорят, катятся все новые и новые волны людей. А вот сейчас я вижу, как идет один из министров Ее Величества… узнаю его с большим трудом. Чтобы пройти, ему приходится работать и корпусом и локтями. Известным образом он символизирует состояние членов парламента, которых народ направил в палату общин, а теперь палата общин возвращает их народу.
Из интервью, записанных у Элдвича, на Кингсвен: «Мы находимся в Лондоне, в самом его сердце, на одной из самых оживленных улиц, не более чем в трех километрах от места сегодняшних ужасных событий. Существует лишь один способ узнать, что думает об этих событиях средний человек. Давайте послушаем горожанина Джона:
— Простите, сэр, не пожелаете ли вы прокомментировать события?
— Пожалуйста. Нет никаких сомнений, что все это устроили коммунисты. Я давно уже ждал подобного. От плохого страна идет к худшему… и не удивительно, если Худшее возьмет верх, не правда ли?
— А что, по-вашему, можно и нужно было бы сделать?
— Сделать? Гм… Это должны решить полиция и другие органы. Меня это не касается. Ведь не зря же с меня берут налоги?
— Простите, мадам…
— О, это ужасно, ужасно. Наша любимая королева в руках кровожадных гангстеров. Подумать только… Мне однажды удалось погладить вот этой рукой ее лошадь Уинстона. О, это ужасно!
— Не пожелаете ли вы сказать несколько слов?
— Они здорово обстряпали это дельце… Не понимаю, почему раньше никто не додумался до этого…
— Но мы же остались сейчас без действующего правительства!
— Э-э, дорогой мой, я уже не помню, когда у нас было действующее правительство, а мне, слава богу, под шестьдесят.
— Простите, вы, конечно, слышали о событиях?
— Да. Думаю, что намного хуже, чем было, не будет. Согласны?
— Простите, пожалуйста…
— Да, да, вы можете записать мои слова. Бороться с этой волной преступности можно только одним путем: их надо быстро хватать и сразу же вешать!
— А вы считаете, что это…
— Конечно… Нет, нет, меня это нисколько не тревожит. Если разбойники зверски изобьют мою жену и детей, разве она захочет знать, что могла бы сделать для меня? Если я для нее ничего не значу, может ли она значить что-нибудь для меня? А что касается политиканов, то они всегда говорят, что будут бороться за народ… Ну что ж, теперь их положение таково, что они могут кое за что побороться… Я многое сделал во время последней войны, а теперь буду бороться за благополучие своей жены и детей. О, вы считаете, что у меня нет чувства патриотизма?.. Нет, нет, прямо вы, конечно, этого не сказали. Дело в том, что я безработный. У меня была хорошая работа до прихода к власти социалистов с их подоходными налогами и замораживанием зарплаты… Поэтому мне благодарить их, собственно, не за что… Пусть этот Вайатт действует… Вряд ли он придумает что-нибудь хуже того, что было…
— Простите, таково ваше мнение о…
— Если этот человек способен стабилизировать положение в стране, пусть действует… Нет, я нисколько не удивлен. Что-то должно было измениться коренным образом… Политика? Ну что ж, вы, пожалуй, можете сказать, что я был социалистом до пяти часов.
Комиссар полиции сэр Джон Блейдс, естественно, нуждался в указаниях. Положение с каждой минутой ухудшалось. Если не принять каких-то срочных мер, вся полиция будет деморализована. Телефоны с трудом выдерживали непрерывные звонки. Звонившие давали советы, сообщали свое мнение, удивлялись, возмущались… Удрученные, возмущенные, радостные, шокированные и воспринявшие события как-нибудь по-иному, граждане со всех концов страны брались за трубку и набирали номер 230-12-12.