Постепенно он находил новых друзей, в том числе и среди влиятельных лиц. Томми давал понять, что он готов к роли центрального нападающего «волков» в борьбе за власть. Политика его не интересовала, но пытливый ум Томми получал наслаждение от того, что ему удавалось связать людей в один узел. Именно так он и понимал власть.

И вот Вайатт произвел переворот. Мостин внимательно прочитывал каждое сообщение, побывал у нескольких знакомых, с другими поговорил по телефону и уединился на двое суток, чтобы обдумать, какие выгоды можно извлечь из новой обстановки.

В четверг утром Томми быстро спрыгнул с кровати. Идея уже оформилась в его мозгу — идея устроить вечеринку как раз тогда, когда никому из отстраненных от власти и в голову не приходила мысль о развлечениях.

Почему бы не устроить встречу Ригли и Микера? Состоится обмен мнениями на нейтральной территории, которую предоставит Томми. Это будет тихая, скромная встреча избранных лиц, но достаточно хорошо разрекламированная. Пусть люди узнают, что тирания Вайатта заставила партийных лидеров объединиться. Это поднимет моральный дух страны… Томми нашел много причин, по которым приглашенные придут, и начал уже чувствовать себя спасителем страны. «Во всяком случае, — думал Томми, — мне они будут обязаны за угощение».

Ригли бывал у Мостина и раньше, а сейчас у него не было дел, поэтому предложение Томми показалось ему стоящим, и он принял его. Ригли было приятно снова почувствовать себя нужным человеком. С Микером оказалось труднее. Он не раз получал пощечины на вечеринках у Томми и помнил об этом. Но сейчас и Микеру нечего было делать, и он подумал, что, возможно, есть смысл пойти к Томми. Остальные гости были второстепенными лицами: Губерт Снупер — один из старых тори; Маргарет Фиштри, добивавшаяся цели стать первой женщиной-премьером; епископ, который знал, что стоит на стороне бога, но не знал, кто этот бог, — его коробило от мысли, что он будет на обеде вместе с политиками. «А Вайатт тоже приглашен? Очень жаль. Кстати, что это за человек? Мятежник? Ну ладно, постараюсь о нем не говорить первым…»

Обед был заказан, вина отобраны, цветы расставлены. Обо всем было сообщено на Флит-стрит (Улица, где расположены редакции центральных газет.). Какой-либо цели этот спектакль внешне не преследовал. Но гости надолго запомнили хозяина, который символически объединил силы «правых» и «левых» на благо страны. Хозяин сделал еще один шаг вверх по лестнице славы, затратив всего тридцать три фунта стерлингов.

Томми осмотрел украшенный стол, уже превратившийся в груду объедков от обеда, и с серьезным видом встал, держа бокал в руке:

— Госпожа Фиштри, господа! Я считаю своим долгом предложить единственно возможный в этой обстановке тост — за королеву…

Томми заметил, какое удовольствие его слова доставили премьер-министру. На какой-то момент этот тост объединил всех, да и вино было отличное.

— Интересно, — спросил Снупер после того, как фотокорреспондент, производивший съемку обеда, ушел, — интересно, чего мы ждем?

Взгляды всех присутствующих устремились на Ригли, который понимал, что ждут его. Ригли сделал вид, что обдумывает слова Снупера.

— Совершенно очевидно, о чем думает сейчас каждый из нас. Я, как премьер-министр, должен, что называется, задать тон. Предположим, что я отдал бы приказ взять штурмом Тауэр и спасти королеву. Но предположим, что по какому-то трагическому стечению обстоятельств Вайатт уничтожит королевскую семью. Нам никогда не забудут того, что мы толкнули его на этот шаг.

— Правильно, — согласился Микер. — Но разве никто не заметил, что Вайатт и словом не обмолвился о такой угрозе. По-моему, мы сильно преувеличиваем опасность.

Мостин решил возразить:

— Но разве не логично предположить, что Вайатт поступит именно так? Я хочу сказать, что он вряд ли открыто заявит о такой угрозе. В противном случае он оттолкнет от себя народ.

— А станет ли Вайатт считаться с общественным мнением? — спросил Микер. — Ведь он на этот счет ясно изложил свою точку зрения. Я готов признать, что у него есть задатки хорошего актера. Он умеет держать аудиторию в напряжении. Однако конечные его намерения неясны.

Через некоторое время гости перебрались в другую комнату, позволив двум партийным лидерам поговорить с глазу на глаз.

— Тебе нанесен ощутимый удар, Кеннет, — тепло сказал Микер.

— Удар нанесен нам обоим, — поддержал мысль собеседника премьер. — Потребуется не один год, чтобы оправиться от этого удара. Особенно после сегодняшних событий.

— Я не стал бы говорить о происшедшем в столь мрачных тонах. В конце концов мы узнаем, кто наши враги. Да и в других отношениях Вайатт может сделать для нас много полезного.

— Ты шутишь?

— И не думаю. Он сейчас делает то, о чем мы давно мечтали и чему мешало давление извне — общественное мнение и прочее.

— Я мог бы управлять страной и без шуточек Вайатта.

Микер поспешил уточнить свою точку зрения:

— Ты прав, в твоих способностях никто не сомневается, но давай будем откровенны. В стране хаос. Ни ты, ни кто другой не смог бы исправить положение за пять минут. Люди либо слишком стары, чтобы испытывать страх перед прошлым, либо слишком молоды и поэтому считают, что благоденствие — бездонный колодец. Значит, мы не можем принять достаточного количества непопулярных в народе мер, не погибнув сами. Налицо только одна спасательная лодка, и каждый убежден, что место в ней ему обеспечено. Что же делать? Ты вводишь ограничения, а я должен выступить против них. Если что-то случается, народ впадает в панику, тебя выбрасывают из седла и твое место занимаю я. И так без конца.

— Это все верно, но что же еще остается?

— Вайатт. Назови это судьбой или как-нибудь иначе, но сейчас самый подходящий момент для того, чтобы кто-то появился на сцене и снял с нас груз стоящих перед нами проблем, хотя бы на время.

— Ну а что ты скажешь по поводу немецких дел?

— Вайатт дает нам экономию в сорок миллионов в год.

Ригли с трудом скрыл свое удивление:

— По всей вероятности, ты можешь позволить себе такие успокаивающие душу мысли, находясь в оппозиции к правительству. Но я не могу найти Вайатту прощения за его обращение с королевой.

— Согласен, но, возможно, было бы лучше не переигрывать в вопросе о монархии…

И снова Ригли поймал себя на том, что его удивили слова Микера. Помня о своей репутации умного человека, он воздержался от вопроса о том, что имел в виду Микер.

Народ не только покупал воскресные газеты целыми пачками, но и читал их. Солидные газеты предлагали читателям глубокий анализ событий. Бульварные издания изощрялись в нападках на похитителя королевы, портрет которой был помещен на первой полосе вместе с фотографиями девиц, претендовавших на положение звезд и почти не одетых по этому случаю.

Ниже приводятся два наиболее знаменательных сообщения, автор одного из которых был осужден на шесть месяцев тюремного заключения, а автор другого, написанного в форме вопроса, получил ответ позднее.

«Кларион».

«Предательство — одно из немногих преступлений, которые пока наказуемы смертью. Почему бывшее лейбористское правительство, по идейным соображениям выступавшее против смертной казни, считало возможным уничтожить все атрибуты смертной казни через повешение за исключением одного? Только тюрьма в Уэндсворте сохраняет необходимые атрибуты.

Можно ли было напомнить тем, кто стоит у власти, что что-то в этом роде неизбежно случится? Если Вайатт потерпел поражение или потерпит его, какая связь будет существовать между предательством и камерой смерти в Уэндсворте?»

«Сандей экземинар». Письмо Томаса Уильямса.

«Я не вижу ничего необычного в низложении Ее Величества. Что было страшного в том, что старуху после сорока лет царствования сбросил с трона ее сын? Правда, что номинальным владыкой был герцог Корнуэльский; правда, что принц Уэльский никогда не был в своем владении в южной части Лондона; правда, что он никогда не получал от матери арендной платы. И вот наконец он все получает, и факт остается фактом: мать сброшена с трона. Если трон не обязан доказывать, что старуха является помехой, если у нее нет права обратиться в суд, то почему Вайатт должен проявить больше внимания к дочери этой старухи? Если трон — выше законов об аренде, то и герцог Корнуэльский — выше закона. Пусть так и будет. Что касается сегодняшнего дня, то я думаю следующее: находиться в Тауэре, где семьдесят восемь комнат, лучше, чем не иметь ничего».