Простые люди с радостью восприняли такое разделение мнений осведомленных лиц, выразили свое удовлетворение тем, что «у них» появилась дилемма. «Их» провели на простой уловке, не погиб ни один человек, не истрачено ни пенни — бескровная революция бесплатно. Вечером люди семьями собирались у Тауэра, показывали скучавшим детям, где под стражей находится королева.

В Регентском парке длинные очереди медленно двигались вдоль бульвара, чтобы взглянуть на человека, охваченного муками позора.

Часть людей, чьей гордости был нанесен удар, обратилась к религии, отправившись в собор Св. Павла, где архиепископ наполнил их души надеждами и, ссылаясь на бога, призвал к тому, чтобы происшедшее никогда больше не повторилось. Среди прихожан были члены королевской семьи, чувствовавшие себя ограбленными, и «Кабал» в полном составе.

Заведение мадам Тюссо (Известный лондонский музей восковых фигур.) было открыто на два часа дольше обычного: пришлось удовлетворить желание собравшейся толпы увидеть чучело Вайатта. Общество блюстителей воскресенья издало прокламацию, в которой выражалось сожаление по поводу того, что Вайатт не прекращает своей административной деятельности даже в выходной день.

В конце дня Скотленд-Ярд опубликовал сообщение об уменьшении числа преступлений за минувший уикэнд. Сократилось и число дорожных происшествий.

Люди легли спать с мыслями о том, что принесет завтрашний день, но в большинстве своем они рассчитывали на лучшее.

Бейнард буквально вбежал в кабинет Вайатта. Он выглядел по-утреннему свежим и был готов доложить Вайатту программу работы на понедельник. Вайатт сидел за столом, глаза его были закрыты, а настольная лампа еще горела. Дженнингс осторожно раздвигал шторы на окнах.

— Спит? — шепотом спросил Бейнард сержанта.

— Нет, но стоило бы. Не слушает меня.

— Катись отсюда, сержант. И не возвращайся без двух кофейников, — неожиданно раздался голос Вайатта.

— Слушаюсь, сэр. — Уходя, Дженнингс громко сказал: — Это чересчур, чересчур. Беда с ним.

— Устал? — спросил Бейнард.

— Да, уикэнд был долгим.

— Слава Нерону, мы проскочили его.

Вайатт улыбнулся шутке Бейнарда, а про себя подумал, что тоже хотел бы видеть только успехи. Хорошо быть молодым, излучать только яркий свет и не видеть перед собой тени. Он еще не стар, чтобы заметить, что стрелки часов уже миновали двенадцать. Вайатту казалось, что он провел целую вечность, вглядываясь в будущее. Преодолевая усталость, он прислушался к голосу Бейнарда, но мысли его были где-то далеко-далеко — на Розетта-стрит. Часть мечты уже стала реальностью.

Похоронная печаль легла на Розетта-стрит. Так много умерло вдруг людей. Слышатся крики уличных торговцев. Звуки органа переплетаются с криками угольщика. Доносятся отзвуки смеха детей в оборванной одежонке. У пивных субботнее оживление. Звучит воскресный перезвон церковных колоколов.

Ничего не осталось от прошлого, кроме дома на углу и небольшой пекарни во дворе. Печи мамаши Шмидт все еще стоят, но трубы уже заржавели. И все же местные жители называют эти развалины пекарней.

А за рекой идут разговоры о заговоре в пекарне.

Вход в пекарню — за углом, со стороны Кэмплон-стрит. На двери еще сохранилась вывеска: «Секция адвентистов пятого дня. Кэмплон-стрит. Служба — по понедельникам, средам и пятницам в 7.00, по воскресеньям — в 6.30». Позднее на допросах в полиции местные жители клялись, что и понятия не имели о происходящем в пекарне. Почему они должны были знать? Какое им дело до кучки религиозных маньяков, которые собирались, чтобы помолиться богу? Один из них сказал: «Никакое чудо не заставило бы меня пойти туда». Именно это и нужно было Вайатту.

Вайатт приобрел помещение для своей будущей штаб-квартиры с помощью семьи Моррисон, которой принадлежал этот дом. В доме номер 88 на Розетта-стрит они начали создавать свою организацию, отсюда наблюдали за ее ростом, координировали деятельность различных групп, здесь редактировали и печатали написанные им листовки и брошюры, отсюда рассылали его инструкции руководителям групп в различные районы страны. Все это им удалось сделать, не вызывая ни малейших подозрений со стороны Моррисонов. Милейшие люди, такие тихие… Поль — самый лучший из них, настоящий друг, лучший из всех, кого он встречал после того дня, когда летающая бомба… А Мэри? Он заставил себя не думать о ней… и о Розетта-стрит.

— Спишь?

Вайатт открыл глаза и увидел Бейнарда, который разглядывал его, как доктор, пытающийся найти у пациента признаки жизни.

— Нет. Я просто задумался.

— О Розетта-стрит.

Вайатт удивленно посмотрел на Бейнарда.

— Ты прошептал это название…

— Розетта-стрит… Да, вспомнил тот вечер, когда я объявил о своем плане людям в нашем районе.

— Да, это было темное дело, если хочешь знать. Как бомба разорвалась.

Вайатт улыбнулся:

— Ты имеешь в виду полицейского?

— Последнее, чего можно ждать на таком бунтарском собрании, — это появления полицейских, которые тогда спросили, нет ли среди нас владельца автомашины с номерным знаком ВС 3811.

— К счастью, такого не оказалось, — заметил Вайатт.

— Дело о любопытном полицейском, — шутливо произнес Бейнард. — Я помню твой ответ на его вопрос о том, какую религию мы исповедуем. Молчаливую религию. Наш любимый Создатель считает, что люди не должны болтать. Не знаю, как нам тогда удалось сдержать себя и не рассмеяться.

— Да, от него нелегко было отделаться, — признался Вайатт.

— Хорошо, ты догадался пригласить его спеть с нами шестьдесят четвертый псалом.

— Да, трудный был вечер.

— Старик Тэрнер был не легче полицейского.

— Невозможно, — возразил первым Тэрнер.

— Значит, невозможно. — Вайатт нервно ходил взад и вперед. У него буквально раскалывалась голова от охвативших его идей. Но он не мог думать ни о чем другом, кроме необходимости убедить Тэрнера и других колеблющихся. — Если вы знаете другой способ, если вы считаете, что правительство добровольно уступит власть, если вы думаете, что мы сможем разрушить ту силу, с которой партии держат власть, законными путями, тогда прошу занять мое место.

— Мы могли бы предпринять попытку добиться того же легальными средствами.

— Спросите либералов, как далеко они ушли с легальными методами. Кучка романтических девственников, умирающих от любви к конституционному правительству. Они не осмеливались согрешить и поэтому так и умерли бобылями.

Вайатт удивлялся самому себе: какой же он был дурак — верил Тэрнеру. Но в то же время этот руководитель районной организации, инженер пятидесяти лет от роду, был одним из самых энергичных сторонников Вайатта. Но по натуре он был соглашателем и сверхосторожным человеком. А сейчас получалось так, что Тэрнер отстаивает монархию, тот самый институт власти, который они поклялись уничтожить.

Ребенок мог бы увидеть железную логику его идеи, мог бы увидеть, что иначе нет ни малейшей надежды на успех. И вот перед ним пример нерешительности. Даже если бы немногие сейчас отошли в сторону, всему движению пришел бы конец. Кто-нибудь наверняка проговорился бы. Анонимный звонок по телефону в полицию — и делу конец.

— Я готов сделать все, что в моих силах, для свержения старого режима, но королева… — Тэрнер сделал паузу. — Я должен сказать тебе прямо, Вайатт. Это не совсем то.

— Мы потеряем симпатии народа, — заметил учитель Кэннинг.

— Мы не ищем симпатий. Мы силой заставим признать себя. Наша цель — власть. И если мы не можем взять ее легально, возьмем с боем. Мы должны обезглавить политику и доказать, что труп можно оживить, что мы способны жить и дышать без королевского разрешения на жизнь.

— Конечно, монархия должна быть ликвидирована, никто этого не отрицает. Но мне думается, что как только мы захватим власть…

— Черт возьми, неужели вы не видите, что королева — единственный человек, который может гарантировать нам удержание власти.

— И даже если…

— Нет, Тэрнер. Среди нас нет места сентиментальным попутчикам. Мы нападаем не на королеву. Мы нападаем на тех, кто стоит за ее спиной, кто мешает прогрессу, мешает людям свободно мыслить. Нельзя сделать так, чтобы и овцы были целы и волки сыты. Вы либо за королеву, либо за революционные идеалы.