Если бы речь шла о простом переустройстве в системе государственного управления, у нас не было бы причин вмешиваться и критиковать. Но радикальные методы жаждущего власти консорциума во главе с фанатиком представляют опасность для нас, для всего мира.

Америка подверглась оскорблениям. Рука дружбы, которую дядя Сэм протягивает всем, оплевана, справедливость нашего дела во Вьетнаме оклеветана, а наши призывы к миру на несчастной земле Родезии отвергнуты недовольным большинством в ООН.

За один месяц этот человек уничтожил плоды многолетнего труда, посвященного созданию мощного бастиона в Европе. НАТО, которым мы имели основания гордиться, повержен в руины.

Но кто бы ни был у руля правления в Англии или в любой другой стране, мы говорим следующее: наша цель остается прежней. Мы не боимся никого, никакой страны, никакой идеологии, никакого изменения общественного мнения. Мы пойдем вперед, преодолевая любую клевету. Мы будем выполнять свои обязательства так, как мы их понимаем. Мы по-прежнему будем бороться за права тех, кто обратится к нам за помощью и защитой. И мы не посчитаемся с такими, как Вайатт.

Наш вывод таков: если создается впечатление, что США не дороже миру, чем голова на плечах Вайатта, то мы будем вынуждены серьезно задуматься над дальнейшим пребыванием в Организации Объединенных Наций. В этих целях соответствующий комитет конгресса должен определить, не наносит ли дальнейшее членство в этой организации ущерба нашим интересам в сложившейся ситуации…»

Лингфилд вразвалку вошел в кабинет Перринса.

— Читали газеты, сэр?

— Читал. А что тебя беспокоит, Керли?

— Они, без сомнения, готовы действовать. Почему бы нам не пойти и не уничтожить их?

— Кого, Керли?

— Этих негрофилов. Мне казалось, что наш долг — остановить их.

Перринс насторожился. В голосе Керли слышались необычные для него нотки раздражения.

— Ты ошибаешься. Это был только предупредительный выстрел.

— Только один. Какое это имеет для них значение?

— Не знаю, но нам приказано…

— Вот именно «приказано». А чей это приказ? Если Вайатт — ничто, то кто же отдает приказы?

— Те силы, которые…

— Никогда не слышал о них.

— По их приказу пристрелили Моррисона.

— Почему же останавливаться на этом?

— Возможно, есть расчет на то, что общественное мнение сделает все. Это будет элегантнее и эффективнее. Видимо, так считают.

— Общественное мнение! Нет ничего эффективнее пуль.

При этих словах Перринс выпучил глаза, как человек, который чуть было не проглотил яд вместо лекарства.

— Значит, подождем, пока общественное мнение нажмет на спусковой крючок.

Что-то в голосе Перринса подсказало Керли, что он больше ничего не добьется. Поэтому он направился к двери, но, не дойдя до нее, остановился:

— Как вы полагаете, сэр, родезийцы будут воевать? Настороженность Перринса усилилась еще больше.

— Откуда мне знать?

— Если будут, то я с удовольствием отправился бы в Родезию.

Долго после ухода взволнованного Лингфилда Перринс читал изложение речи американского президента, но тщетно силился что-нибудь понять.

На седьмой день в стране прошли митинги протеста. И этого следовало ожидать. Массовый митинг в Гайд-парке дал Моргану возможность проявить себя…

— Если они намерены действовать, то могут попытаться предпринять что-либо сегодня, — предположил Лоример.

Вайатт согласился с ним.

— Им придется спешить. Они должны будут убрать нас и до утра отозвать войска. Но мне представляется, что они будут выжидать, надеясь, что мы совершим какую-нибудь ошибку.

— Не представляю, что они могут сделать. Ведь королева еще в наших руках, — сказал Бейнард.

Вайатт ничего не ответил.

Реакция газет в субботу и воскресенье была соответственной. «Будет ли родезийский премьер воевать?» — таков типичный заголовок тех дней. На первой полосе одной из газет появился напечатанный жирным черным шрифтом заголовок — «Война в Африке».

И все же ничего не случилось. Как бы ни шумели газеты, что бы ни происходило в Африке, для обывателя было важнее помыть свой автомобиль, как это обычно делалось в субботу или воскресенье, выехать с семьей за город, заняться садом. Газеты со статьями о Родезии и ООН были отброшены в сторону. Вайатт находился на месте, и у рядовых граждан претензий к нему не было. Не обошлось без петиций, но ведь петиция «правых» — только петиция, и если ее вручают в момент угасания кризиса, кризис все равно угасает. Даже массовый митинг в Гайд-парке быстро превратился в пикник на зеленых лужайках, по мере того как грустные настроения людей таяли под неожиданно теплыми в этот ноябрьский день лучами солнца. Из разных концов страны поступило несколько сообщений о волнениях, но когда наступил вечер, Вайатт мог поздравить себя с тем, что в этот день ни одной капли английской крови не было пролито за Родезию или расизм.

Восемь часов вечера. Каждый гадал, что произойдет. Будет ли родезийский премьер воевать или уступит? Его заявление было воинственным, но слова этого человека имели примерно такую же цену, как чековая книжка обанкротившегося бизнесмена.

Что же касается Вайатта, то для него не существовало сомнений, выраженных его коллегами. Он был совершенно спокоен и никак не реагировал на слухи о возможном поведении родезийского премьера. Он знал, чем все кончится, знал, что его планы увенчаются успехом, и думал о ближайшем будущем, обещавшем для Родезии новый путь. Вместе с тем Вайатт не сомневался, что находится у конца своего пути. Но этими мыслями он ни с кем не делился.

Точно в восемь ноль-ноль по гринвичскому времени, когда на всем протяжении от Кениэмбы до водопада Виктория солдаты сжимали в руках винтовки, транспортный самолет, прилетевший с северо-востока, вторгся глубоко на территорию Родезии и высадил десант в составе сорока человек во главе с майором из 136-го парашютного полка. Это был красивый бросок. Парашютисты опустились в районе спортивных площадок в пригородах Солсбери. Десять минут спустя, собравшись все вместе, они остановили проходивший мимо автобус с неграми, которые удивленно поглядывали то на небо, то на солдат, а потом высыпали из машины. Парашютисты быстро погрузились и приказали водителю ехать к радиостанции, которую небольшая группа быстро захватила. Остальные отправились к дому премьера. После короткой схватки с удивленной охраной парашютисты нашли спрятавшегося премьера и арестовали его. Двадцать минут спустя родезийская армия, все еще ожидавшая на замбийской границе вторжения войск ООН, с удивлением выслушала заявление своего одурманенного премьера о занятии Солсбери, о том, что он сам находится в руках войск ООН и что сопротивление бесполезно. С открытыми от удивления ртами родезийцы наблюдали за тем, как первые подразделения англичан пересекли границу. Без двадцати девять по гринвичскому времени все кончилось.

Мир вскоре узнал о молниеносном разгроме родезийских властей. Кое-кто заговорил о предательстве, но большинство людей, посмеиваясь, еще раз задумались над тем, кто же этот человек, хладнокровно принявший решение и снова одержавший победу.

Операция была проведена классически: стремительный удар небывалой силы в самое сердце. Хотя войска действовали под флагом ООН, честь успеха, несомненно, принадлежала Вайатту.

Такого же мнения был и «Кабал». Как и всех, членов тайного кабинета новость застигла врасплох. Злоба и раненая гордость — эти чувства охватили их, когда они около половины десятого собрались в клубе «Букерс» на экстренное заседание. Никогда прежде «Кабал» не заседал в этой мрачной комнате в присутствии постороннего. Более того, в нарушение всех традиций тут должно было быть два посетителя — Микер и, как верный признак конца света, Ригли.

Проклятый дурак на уикенд уехал в свой избирательный округ. Были предприняты отчаянные попытки отыскать его, и это удалось сделать только к вечеру в воскресенье. Ригли отказался выехать раньше, чем на следующее утро. Пока собравшиеся ждали его появления, Микер спросил, почему нельзя начать без Ригли.