На пути встретилась ложбина, в которой стояла вешняя вода, и Букреев, затормозив машину, проговорил без улыбки:
— Добро пожаловать!
Он хотел двинуться в объезд. Тогда ухмыльнулся и заворчал добродушно Семен Михайлович:
— Адмирал тоже мне, воды боишься!
Букреев вышел, смелю протопал сапогами по ложбине, как бы показывая, что ему-то это нипочем.
— У газика, оказывается, водобоязнь, — с короткой усмешкой произнес Истомин.
Миша сел за руль и с разбегу направил машину в озерко. Не дойдя до середины, она тяжело заурчала, вздрогнула и остановилась. Солонцеватая земля накрепко схватила автомобильные колеса. Несмотря на все старания водителя, вездеход буксовал, не двигался с места.
— Приехали! — бодро сказал Истомин и, сильно наклонившись, начал вылезать из кабины. Денисов снял ботинки, засучил выше колен брюки и тоже вылез.
— А ну, взяли!.. — скомандовал директор.
Грязь из-под колес сразу забрызгала их с ног до головы. Они долго раскачивали и с криком толкали сзади машину.
— Купель что надо, — сказал Истомин, стряхивая с брюк грязь, когда двинулись дальше. — Вот вам и степное крещение…
Наступили сумерки, их сменила белесая ночь, а конца дороге не было видно. Усталые пассажиры молчали; кто-то думал, кто-то дремал. Вдруг заговорил проводник.
— Смотри! — толкнул он Денисова и показал рукой. — Видишь? Скала-верблюд. Однако степь не покорится человеку. Она победила даже верблюда. А верблюд очень сильный. Смотрите!
Все с любопытством оглянулись. В стороне на гладкой равнине стояла одинокая отвесная скала, на вершине которой громоздился огромный каменный верблюд; думалось, он когда-то был живой, взобрался чудом на эту головокружительную высоту, прилег отдохнуть да и окаменел.
— Скоро и Тобол, — сказал Алсыбаев, оживившись при виде знакомой приметы.
Незаметно начался рассвет.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Когда машина остановилась, Истомин приказал шоферу:
— Сигналь, Миша!
Букреев нажал на кнопку.
— Сильнее сигналь! — кричал Истомин. — Пусть вся степь слышит. Хозяева целинного края приехали!
Он вышел из машины, велел Букрееву подать колышек. За ним вышли остальные. Миша достал из-под сиденья круглое заостренное полено и фанерную дощечку, на которой было написано чернилами «Совхоз «Степной» и ниже более крупными буквами: «Добро пожаловать!». Семен Михайлович прикрепил к колышку гвоздями дощечку, вбил топором колышек в землю.
Вагончики, тревожа покой равнины, подходили один за другим, и когда остановился последний, вдруг стало очень тихо, точно все замерло вокруг. Новоселы выскакивали на траву, медленно отходили и останавливались в молчании. Перед ними расстилалась ширь новых земель. На фоне яркой зари стальной застывшей полосой сверкала река. Ближний берег был каменистым и местами отвесно поднимался над водой, на противоположном низком берегу рос редкий тростник. Степь просыпалась, расточая мягкие запахи трав, все дальше и дальше раздвигая горизонт.
Задвигались, заговорили люди. И удивление, и восторг, и испуг можно было уловить в их словах.
Насколько будет гостеприимной земля, к которой они так рвались?
Коля Дрожкин посмотрел за Тобол, схватился за голову:
— И все это надо поднять?
— А что? — откликнулся Калянс. — Все поля когда-то были целиной. — Он повернул голову, увидел прибитую к колышку дощечку со словами: «Добро пожаловать!», раскинул комично руки, торжественно провозгласил: — Как есть, пожаловали! — Потом выпрямился, глянул вокруг, проговорил серьезно и громко: — Шапки долой! — бросил на землю кепку и восторженно сказал: — Здравствуй, целинная степь!
Маргарита Ляхова раскинула руки, будто хотела обнять степь, громко крикнула:
— Здравствуй, новая жизнь!
Букреев сложил трубочкой у рта ладони, начал наигрывать марш. В ответ ему замычали, напомнив о себе, быки, привезенные из Коскуля в кузове грузовика.
Слышались голоса:
— Сколько земли! Вот она, притобольская степь!
— Комбайны пойдут, как по столу.
— Что же там, за горизонтом?
— Тоже земля.
— Аж дух захватывает!
— И тут жить? — спросила Анисимова.
— Жить? — переспросил, опускаясь на траву дед Андрющенко. — А как же… — Никита Макарович вместе со всеми подался в степь и чувствовал себя своим в семье целинников. Теперь он, как и все степняки, был растроган встречей с новыми местами. — И жить будем, — сказал он, довольно улыбнувшись, — и огурцы с огорода деда Андрющенко есть будем.
Анисимова обвела взглядом горизонт:
— Нет, нет, я никак не могу без леса!
Маргарита закинула голову, начала декламировать, дразня подругу:
— Ни за́мков, ни морей, ни гор…
— Пустоши, — как бы согласился Андрющенко.
— Спасибо, сторона родная, за твой врачующий простор! — закончила Маргарита.
Андрющенко поднялся, взял ком земли, вырытой сурком, стал мять пальцами, передал Горобцу:
— Посмотри, какая она!
Тот машинально взял в руки ком, тут же бросил его. Ему не хотелось ни говорить, ни двигаться, ни смотреть вокруг. Он чувствовал себя маленьким, бессильным среди величественного простора.
По земле проплыла тень. Все посмотрели в безоблачное небо, где плавно, чуть взмахивая крыльями, летел степной орел. Тут же зазвенел, взмыл вверх жаворонок, просвистел суслик, промчался, прыгая на длинных ногах, земляной заяц, затрещали кузнечики.
— Смотрите, тюльпан! — послышался звонкий голос Ляховой. — Еще тюльпан!
Маргарита была в легком летнем платье. Пышные ее волосы пошевеливал ласковый ветерок. Она шла склоняясь и осторожно срывала цветы, точно боялась им сделать больно. Ярко-красные и желтые лепестки тюльпанов манили ее к себе, нескромно выглядывая из серой травы.
А парни уже разгружали машины, раскидывали светло-серые палатки, расставляли походную мебель, вносили свои пожитки. Они делали это с таким веселым возбуждением, какое бывает при всяком новоселье. Сани и тракторы были отведены в сторону. Вытянулись в одну линейку вагончики, выстроилась в ряд батарея полевых кухонь.
Подкрался вечер. Но с улицы никто не уходил. На все лады заливалась гармонь. Над притобольской степью вольно летели волжские, рязанские, воронежские напевы, словно никого не хотел обидеть гармонист.
Валя Анисимова, восторженная, возбужденная, подбежала к директору:
— Можно, мы будем всю ночь жечь костры и петь?
— Только меня от этого увольте, — сказал Семен Михайлович и пошел писать приказ, долженствующий возвестить об основании на Тоболе совхоза «Степной».
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Восходящее солнце озарило невиданную картину. Лучи его скользнули по примелькавшейся серой поляне, привычно осветили стеклянную гладь Тобола, а потом, точно удивленные, затрепетали на крышах брезентового поселка, залили светом полный движения и шума берег реки.
Там механизаторы — с непокрытыми головами, иные по пояс голые — чистили и мыли тракторы. Подоткнув юбки, девушки черпали ведрами воду, плескались, оживленно переговариваясь, звонко смеялись. Ровняков сбивал плот.
— Перекур, друзья! — вдруг крикнул Калянс и тряхнул головой. — Встречай гостей.
Все удивленно оглянулись.
— Не успели обосноваться, а уже гости.
К ним ехали два всадника.
На лошади, которая шла первой, сидел высокий с черным лицом и седой редкой бородкой старик с кнутом в руке, в шапке, в ватном халате, в матерчатых туфлях. То был Тактан Турманбаев. Старый чабан рано утром выехал за аул и долго смотрел туда, где раскинулся лагерь «Степного». Он не мог понять, зачем столько людей и машин прибыло на Тобол, и решил выяснить, что замышляют приезжие… Второй всадник — юноша, в брюках галифе и сапогах, в пиджаке, в рубахе с отложным воротником и при галстуке.
Всадники спешились. Их окружили новоселы. Старик присел на корточки и, потирая ладонями колени, смотрел с минуту перед собой, словно прислушивался к чему-то.