…Сегодня Букреев прочитал передовую из областной газеты, посвященную освоению новых земель, и несколько международных сообщений, рассказал о планах подъема целины, о задании на первый день, напомнил об обязательствах, взятых в соревновании с совхозом «Дальний», и объявил, кто по решению комитета комсомола будет отвечать за выпуск боевых листков и «молний».

Вечером новоселы собрались на танцевальной площадке. Но вот раздались удары о рельс, привезенный завхозом из Коскуля, и смолкла радиола. Люди потянулись к палатке на самом берегу Тобола. Начинался концерт.

Артисты прятались за брезентом палатки. Зрители подходили, обступали сооруженный Ровняковым помост, заменяющий сцену. Большинство стояло. Лишь немногие сидели на траве поодаль, на табуретках, принесенных с собой. На помост вышел Букреев. Перед ним было все население поселка. Никогда еще ему не приходилось выступать перед такой массой людей. Огромная яркая луна висела над горизонтом. Линии палаток уходили от сцены, а дальше лежали, тающие в белесых сумерках, просторы… Букреев был в белой рубахе с распахнутым воротом, в серых брюках и в таких блестящих ботинках, что Дрожкин, стоящий у помоста, не удержался и на виду у всех пощупал их. Михаил теперь казался стройнее, выше ростом.

— Да это же Букреев! — поразился кто-то.

Другой крикнул:

— Давай, Мишка!

— Внимание! — попросил Букреев и помедлил, оглядывая зрителей. — Начинаем концерт. Выступает ансамбль песни и пляски города «Степного». Первым номером нашей программы… Наш ансамбль состоит из одного баяниста, товарищи.

Смех заглушил слова конферансье.

— Пока, товарищи! — уточнил Букреев. — Итак, первым номером нашей программы… соло на баяне.

Денисов стоял с Истоминым поодаль от сцены и слышал, как рядом перешептывались девушки.

— Кто он?

— Тракторист из нашей бригады.

— Странно, никогда не видела.

— Он только что приехал.

Баяниста сменила группа парней и девушек. Поощряемые одобрительными возгласами зрителей, они лихо плясали, пели частушки о целине, о том, что добровольцы обязательно покорят ее.

— Хорошо! — тихо сказал Денисов.

— На сцене-то бойки, — шепнул Истомин.

Когда сцена освободилась, из-за палатки выпорхнула в летнем платьице и неслышно поднялась на помост Маргарита Ляхова.

Букреев поднял руку:

— Прославленная трактористка и не менее прославленная артистка притобольских степей… Маргарита Ляхова!

Она застенчиво улыбнулась, начала с волнением, как бывало у себя в клубе МТС, читать:

— Говорят, уже два года работает трактористкой, — с волнением прошептал девичий голос.

И другой тоже шепотом:

— А я первый раз поведу трактор. Ой, как же это страшно!

Снова первый голос:

— Я тоже раньше не работала на тракторе. А завтра уже в степь…

Букреев с веселыми прибаутками объявлял очередные номера. Но вот он появился с гитарой, уже как актер, сел на табуретку и объявил, что исполнит вальс «Оборванные струны». Закончив, он выждал, когда стихнут аплодисменты, нерешительно сказал:

— Я мог бы еще сыграть, романс могу. Не знаю его названия, но хороший романс.

Ему ответили:

— Играй!

Он сыграл и опять ждал чего-то. Тогда очень внушительный голос выручил его:

— Хватит, Миша.

Букреев, ничуть не обидевшись, поднялся и объявил:

— Мария Павловна Руднева!

Он сделал это с особым удовольствием, так как Руднева по его просьбе и подготовила сегодняшний концерт.

Мария Павловна была чуть выше среднего роста, в белой по-украински вышитой кружевами блузе, в юбке бежевого цвета, на голове ее покоились темно-русые, аккуратно уложенные в узел тяжелые косы. Ее красиво изогнутые брови поднялись. К ней склонился Букреев, и она что-то шепнула ему. Тот объявил:

— «Тройка».

И в тишину просторов полилась песня. Мария Павловна пела мягким грудным голосом, сдержанно и в то же время с большой душевной силой. Глаза ее то останавливались на зрителях, то устремлялись куда-то вдаль.

Истомин взял за рукав Денисова:

— Кто она?

— Как же ты, директор, не знаешь своих людей!.. Фельдшерица. Приехала неделю назад.

— Припоминаю… — сказал Истомин. — Как-то просила у меня машину съездить в Джасай за медикаментами. Отказал.

— Эффектна? — спросил Денисов.

— Не то слово, — возразил Истомин, — совсем не то.

— Обрати внимание, какая она вся одухотворенная.

— Кто у нее муж-то?

— Погиб на фронте, сын — тоже.

В это время на Рудневу упал пучок яркого света. Семен Михайлович повернулся:

— Машина!

— Да! — сказал Денисов. — Кто же это?

— «Победа» секретаря райкома, — заключил Истомин. — Стесин приехал. Пойдем встречать.

Машина остановилась неподалеку от толпы новоселов. Из нее вышел секретарь райкома, торопливо поздоровался с руководителями совхоза, глянул на сцену, сказал восхищенно:

— Не дурно! — Тут же быстро повернулся к директору. — Весело живете…

— «Не нагнать тебе бешеной тройки», — неслось со сцены. Стесин с минуту смотрел на певицу, потом хлопнул ладонью по папке:

— Давно уже здесь место вашему рапорту о начале пахоты.

Папка была из замечательного нежного хрома; такими теперь щеголяют все уважающие себя служащие областного и районного масштабов. «В ней, наверно, уютно и тепло рапортам», — подумал Истомин. Ему пришла озорная мысль: «Объявить по всей стране облаву, собрать подобные папки и сдать их в переделку на обувную фабрику. Сколько детских ботинок можно сшить!».

— Вот так-то, — заметил Стесин. — В своей несостоятельности расписались в первые же дни.

— Послезавтра начнем, — пообещал Истомин.

— Пахать или рапорт составлять? — ядовито спросил Стесин. Он был явно не в духе, и это не ускользнуло от внимания руководителей «Степного».

— Пока не могли пахать, товарищ Стесин, не было же земли, — сказал Николай Тихонович. — Землеустроители еще на массивах.

— На счет земли пытаетесь списать свою неорганизованность. Не выйдет! — Максим Александрович не скрывал своего раздражения. Он сердито глянул на Денисова. — Для партийного работника нет слова «не могу». Учтите, отныне существует одно мерило нашей работы — массивы поднятой целины. И от этого никуда не уйти: или орден получишь, или партийный билет отдашь!

Наступило молчание.

Слышно было, как Букреев сказал, что программа исчерпана. Но зрители подняли сильный шум.

— Выступи, Миша, в своем постоянном репертуаре, — требовали они.

— Покукарекай или полай!

И Букрееву пришлось уступить. Он заявил, что будет изображать разную живность, какая водится в Притоболье… Слушатели смеялись, дружно аплодировали и долго не отпускали его со сцены. А Дрожкин, искренне восторгавшийся изобретательностью своего товарища, не только сильнее всех хлопал в ладоши, но и взвизгивал от удовольствия.

Когда окончилась художественная часть, председатель рабочкома зачитал приказ директора совхоза о начале полевых работ. К подъему целины «Степной» приступит послезавтра. Из толпы послышался голос Дрожкина:

— Горим желанием!

Директор приказывал:

Зрители с шумом расходились от помоста.

— Намерены ночевать, Максим Александрович? — спросил Денисов у Стесина.

— Секретарю райкома некогда спать, — отмахнулся Стесин, — ему придется, как угорелому всю ночь метаться по степи. А почему некогда? — Максим Александрович переходил на высокие ноты. — Потому что он думает о чести района. Много ночей не будет спать секретарь райкома. А для чего? Чтобы золотом засверкали цифры на досках показателей, чтобы гордо зазвучали имена героев целины, чтобы слава Притоболья загремела по всей стране! — Стесин передохнул, понизил голос. — Ради этого стоит не спать. В областной газете на днях будет опубликована сводка по подъему целины. Район должен быть где-то там наверху колонки. Это дело нашей чести. Я думаю, тысячи три гектаров надо указать и вам в рапорте.