А Бабкин?

Он ворочался на голой полке в пустом вагончике на центральной усадьбе, чувствовал себя усталым, жизнь ему не казалась уже такой простой и веселой, как вчера или даже сегодня утром.

Утром, когда трактористы ушли со стана на пахоту, он оделся и минут двадцать слонялся около вагончика. Увидев быков, оставленных Дрожкиным, подбежал к ним, взобрался на бочку и стал бить животных падкой. Быки, однако, не двигались с места. Он слез с телеги, взял в руки веревку и, напрягая силы, злясь, потянул их. Волы упирались. Тогда Бабкин с ожесточением хлестнул веревкой по мордам животных, пошел, медленно передвигая ноги, на центральную усадьбу. Он шел мимо черных длинных, но пока еще узких полос пашни по ковылю, высокий, худой, сгорбившийся.

Часов через пять он изнемог от жары и ходьбы, прилег отдохнуть и уснул. Проснулся в конце дня, услышав грохот грузовика. Машина шла в Джасай. Шофер взял его в кабину и высадил близ поселка, в том месте, где дороги из «Дальнего» и «Степного» сливаются в одну магистраль.

Арнольд пришел в темный и тихий поселок, показавшийся теперь очень уже неприветливым, и заглянул в палатку, в которой жил до выезда на стан. Там не было ни одной кровати. Тогда он направился в вагончик. Укладываясь спать, пожалел, что продал пальто, которое теперь можно бы было подложить под бока. Спал он плохо, разговор с руководителями совхоза вывел его из равновесия.

Проснувшись, Бабкин отправился в столовую-палатку. Она почему-то была закрыта. От этого стало еще более одиноко и грустно. Куда пойти? Поселок словно вымер. Тут ему пришла мысль: в конторе должен находиться добродушный и словоохотливый бухгалтер Битюгов. Он ускорил шаг и, притворяясь веселым, беззаботным, бодро вошел в контору.

Битюгов только что вернулся с прогулки. Сильно желая похудеть, бухгалтер теперь каждое утро совершал походы по степи. Он устал и сидел, отдуваясь, за столом. На брезентовой перегородке, делившей палатку надвое, четко выделялась бумажная вывеска «Медпункт». Бабкин поздоровался с Битюговым, кивнул на перегородку.

— Фельдшерица уехала по бригадам, — сказал Битюгов. — «Чего, — говорит, — мне тут делать, все люди на пахоте».

— Молодцом ты выглядишь, — сказал Бабкин, решив поиграть на слабостях Битюгова, чтобы расположить его к себе.

— Что? — спросил бухгалтер.

— Похудел, помолодел.

Битюгов задержал взгляд на Бабкине, попросил:

— Повтори, Арнольд, как ты сказал?

Бабкин повторил.

— А ты правду говоришь?

— Правду, — не моргнув глазом, ответил Бабкин.

В это время появился Горобец.

— Постой, постой, — ухватился за него Бабкин. — Ты же закладываешь поселок. Без магарыча не обойдешься.

— Это само собой, — улыбнулся прораб.

Тут лицо Битюгова преобразилось, он сказал виновато Бабкину:

— Директор приказал больше не начислять тебе зарплату. — Бухгалтер, видимо, только сейчас вспомнил об этом. — Понимаешь, что-то там у тебя не получилось на пахоте.

— Беру на стройку, — заверил Горобец. — Будешь возглавлять ударную бригаду.

— А с зарплатой-то как? — спросил Бабкин.

— Ну уж тут положение меняется, — ответил, пожимая плечами, бухгалтер. — Будешь работать, будет и зарплата.

Битюгов занялся своими делами. Горобец вскоре ушел. Бабкин остался в палатке и с тоской смотрел в окно. Желание у него было одно: убить как-то до обеда время. И случай помог ему.

В контору вошел человек лет тридцати, без головного убора, в зеленой куртке, с фотоаппаратом через плечо. Он поздоровался с бухгалтером и Бабкиным.

Фотокорреспондент областной газеты Барабаш поинтересовался, где директор, помычал озабоченно, спросил:

— А здесь, в поселке, можно сейчас найти живого целинника?

Битюгов показал глазами на Бабкина:

— Только из бригады. Правда, сейчас, кажется, собирается да строительстве работать.

— Ударную бригаду предложено возглавлять, — скромно уточнил Бабкин.

— Это интересно, — заметил Барабаш и достал из кармана куртки блокнот и автоматическую ручку. — Позвольте задать вам несколько вопросов.

— Интервью для прессы, — понимающе отметил Бабкин.

— Вроде. Я сделаю снимки и развернутую подпись «Рассказ покорителя целины».

Корреспондент спросил фамилию собеседника, записал, задал вопрос:

— Что вас заставило ехать?

— Сердце…

— Что? — испугался корреспондент.

— Приехал по велению сердца.

— Интересно, — отметил Барабаш, осторожно попросил: — Расскажите, как ехали, как встретила новая земля.

— Ехали дружной, спаянной семьей, рвались к горячим боевым делам. На станциях всюду оркестры, приветствия, цветы.

— Очень интересно, — опять сказал корреспондент… — Расскажите о своих личных переживаниях.

Тут Бабкин придал лицу выражение крайнего смущения, потупил глаза, проговорил нехотя:

— Что же о себе? Ничего особенного, как все.

Барабаш предложил Бабкину пройтись по поселку:

— Вы будете вспоминать, рассказывать, а я щелкну кое-что. — Он думал, что целинник стесняется бухгалтера.

Действительно, на улице Бабкин разговорился, да так, что корреспонденту уже не приходилось, как это нередко случалось в его практике, вытягивать клещами из собеседника каждое слово.

— Трудности? Спрашиваешь, дорогой товарищ. Как же, трудности были да еще какие! Приехали, воют метели, волки, медведи.

— И медведи?

— И медведи! Но мы не испугались… Вот тут ничего не было. Голая степь. Смотрим, спит старушка вечным сном. Ну, а нам ее надо разбудить. И начинается, как в газетах. Звезды, искры костров. Такое творится… Никогда не забуду… Потом начались суровые трудовые будни, а вчера — первая борозда на целине.

— Так и запишем, — проговорил корреспондент, точно угрожая кому-то. Улыбнулся про себя: «Умный парень, понимает, что нужно для печати!»…

— Вот вы приехали сюда, никого нет… — снова заговорил корреспондент, но его прервал Бабкин:

— Ни единой души! Жизнь в палатках, ночевки у костров, песни, гармошка и боевые друзья.

Барабаш спохватился:

— Вы уж извините, что я вас задерживаю. Вот вы будете возглавлять бригаду на стройке… Интересно, как вы представляете будущее поселка?

Глазами, полными восторга, Арнольд посмотрел вокруг.

— Что будет? От одной этой мысли перехватывает дыхание.

— Минутку! — предупредил Барабаш. — Я вас щелкну. Строитель стоит на фоне палаток и смотрит в будущее.

Бабкин замер, устремив взгляд маленьких светло-серых глаз вдаль.

— Еще один вопрос, — сказал корреспондент. — Среди вас оказались такие, которые испугались трудностей, не оправдали доверия, не хотят работать?

— Единицы. — Бабкин вспомнил об обеде. — Мне пора, время теперь у нас горячее.

— Беседа очень, очень интересная, спасибо, — с чувством поблагодарил Барабаш. — Я буду здесь не меньше недели, надеюсь, встретимся еще.

— Всегда рад, ты хороший парень.

— Ты тоже мне понравился, — перешел на «ты» и корреспондент.

Они крепко пожали друг другу руки. Уже на ходу Бабкин крикнул:

— Не забудь, товарищ, имя. Запиши: Арнольд! Арнольд Бабкин!

Метрах в пятидесяти от вагончиков и палаток, на открытом месте, Ровняков сколотил стол: врыл в землю столбы, прибил к ним доски. Этот стол назвали кабинетом директора совхоза. Здесь было несколько табуреток для посетителей, рядом с ними — прибитая на колышке каким-то шутником табличка: «Курить не воспрещается».

За этим-то столом и сидел теперь Семен Михайлович. Перед его глазами лежал поселок: вагончики, палатки, за ними груда строительных материалов, поодаль цистерны для горючего… Совхоз еще не приступил к сборке жилых домов, пекарня временно помещалась в землянке, не было пока столовой и бани. О строительстве их Истомин уже не раз говорил с Горобцом, теперь намеревался еще раз побеседовать, чтобы сдвинуть в конце концов дело с мертвой точки.