Любивший точность, директор, поджидая прораба, начинал злиться… Не за горами зима. Почти на тысячу человек надо подготовить жилье. Не в палатках же зимовать. Но беспечный Горобец и не собирается приступать к строительству.

Заглянул к столу Денисов и сказал, что хочет воспользоваться газиком, съездить в ближнюю бригаду, Истомин задержал его.

— Что будем делать, Николай Тихонович? Убежден, что Горобец не потянет стройку. Да и желания-то у него никакого работать нет. Балласт. А тут, как на войне, никому нельзя быть в стороне от битвы, тем более командиру.

— Пожалуй, Ровняков больше пользы принесет, — сказал Денисов.

Показался Горобец. Он шел в соломенной шляпе, в белых брюках и белом кителе, мрачно сверкая темными стеклами защитных очков. Истомин скривился, будто ему наступили на ногу. Посмотрев на безразличное небритое лицо прораба, спросил жестко:

— Так как же решаем со строительством бани?

— Без проекта строить нельзя, — как заученное, выговорил Горобец, присев к столу. — Я уже заявлял вам об этом.

Истомин снова устало поморщился:

— Но проекта нет.

— А я что? Проектбюро? — отбивался прораб.

— С вас ответственности никто не спросит, директор узаконит строительство приказом, — вмешался было Денисов.

— Зачем строить? Так-то оно спокойнее, — снова заговорил Истомин. — Отдыхайте, Игорь Емельянович, лечите насморк. Воздух прекрасный, солнца много. Курорт! А на стройке, чего доброго, еще костюм можете испачкать.

— У культурного человека костюм всегда должен быть чистым, — с нагловатой назидательностью изрек прораб.

— Откладывать строительство бани и столовой никак нельзя, — бегло взглянув на Горобца, сказал Истомин секретарю партбюро. — Снарядим завтра же людей заготавливать камыш и глину. Думаю, что за неделю возведем столовую. А другую группу направим на карьер, разрабатывать камень для бани. Как, Николай Тихонович, одолеем?

— Ну, а вы чем же намерены заниматься? — спросил Денисов Горобца.

— Я отлично знаю свои обязанности, — огрызнулся Горобец.

Истомин покачал головой.

— Ступайте, Игорь Емельянович, наслаждайтесь поэзией степей.

Горобец вскочил, сверкнув черными очками, круто повернулся, сбил табуретку.

— Постойте! — задержал его Истомин. — Мы с вами не до конца объяснились.

Горобец остановился.

— Игорь Емельянович, в моем отношении к вам чего-то не хватало, ну теплоты, что ли. Сейчас у меня есть желание поговорить с вами по душам… Хватит бездельничать. Садитесь-ка на волов, пока парни заняты пахотой. Без дела какая же жизнь?

Горобец приподнял шляпу: дескать, высоко замахнулся!

Тогда Семен Михайлович сказал:

— Ну, пора и честь знать! Пожили беззаботно на целинных харчах — хватит. Собирайтесь да в путь. Как это? Была без радости любовь, разлука будет без печали.

Горобец хотел что-то сказать, пробормотал «я», но далее уже не осилил ни единого звука, натянул шляпу на глаза, шагнул, споткнулся о сбитую им же табуретку и пошел к вагончику… Он не любил своего дела и сменил уже много строек. Оставлял их без сожаления, был уверен, что примут в любом месте: выручал диплом инженера. Со временем он утвердился в мнении, что более или менее безмятежное существование ему обеспечено… Уезжая на целину, Игорь Емельянович ничем не рисковал. Он не имел семьи, а на стройке, с которой уходил, его не держали. Он не прочь бы пожить на Тоболе, но только без забот. Горобец решил, что можно выиграть время, если держаться с апломбом, создавая впечатление, что у него есть какая-то сильная поддержка сверху… Но теперь — он убежден был в этом, — время перестало работать на него, пришла пора уезжать…

Было так тихо в тот солнечный полдень, что, казалось, все живое притаилось от нестерпимой жары, ожидая вечерней прохлады. Истомин возвращался с полей на центральную усадьбу, чтобы передать в трест сводку о пахоте. Шла она хорошо. Над целиной веяло радостью первой победы. Ощущение этой радости не оставляло в этот день директора.

Вот он далеко впереди, в переливе призрачных волн марева, увидел женщину. «Кто бы это мог быть? Плетется одна-одинешенька». Но что это? Сердце у него обожгло, точно полоснули по нему чем-то острым. Впереди шла Мария Павловна…

Вчера уже поздно вечером, когда Истомин и Денисов собирались уснуть, фельдшерица Руднева пришла в вагончик и, отказавшись от предложенного стула, сказала директору:

— Как же еще, Семен Михайлович, просить вас?

— Вы о чем, Мария Павловна? — не понял Истомин.

— Надо ехать за медикаментами, — ответила она. — В аптечке нет бинтов, настойки йода, пенициллина, аспирина.

— Но ведь и больных-то нет.

— А если, что случится, не приведи бог. Дайте машину.

— Но поймите же, Мария Павловна, мое положение, — оправдывался Истомин. — Такая горячая пора. Всюду нужен глаз. А что я без машины на таких просторах? Потерпите немножко.

— Вам земля дороже человека. Вы равнодушны к здоровью людей.

— Да поймите вы…

— Вы окончательно очерствели. Вы… Вы…

Истомин пошутил:

— Вам гнев к лицу.

Мария Павловна как-то мгновенно изменилась.

— Глупости! Я не желаю с вами… — Она упрямо сжала пухлые губы, резко повернулась, пошла к двери.

— Мария Павловна, вернитесь! — позвал Истомин.

Она вышла, не ответив.

— Люблю таких, — с задором сказал Денисов. — С характером женщина!

Истомин вздохнул:

— Нехорошо получилось.

— Работала в Краснодаре в первоклассной больнице, имела отличную квартиру, — продолжал Денисов. — Казалось, чего больше надо? Нет, бросила все и поехала на целину.

— Горячая какая! — вырвалось у Семена Михайловича. — Брови взлетели, глаза горят, щеки зарделись…

Истомин ехал с отделения, когда машина нагнала женщину. Он распахнул дверцу.

— Мария Павловна, Мария Павловна!.. Затормози, Миша.

Руднева остановилась.

— Садитесь же! Такое адское пекло. Откуда вы?

— Проверяла кухню на полевом стане, — ответила она. Нет, ей никак нельзя было дать сорок с лишним лет… Мария Павловна спокойно глядела на директора большими голубыми глазами.

— Зачем же пешком? — упрекнул Истомин.

— А я не устала… Туда добралась с попутным грузовиком, а обратно решила пройтись. Просторно тут, никто не мешает. Шла и думала.

Семена Михайловича не оставляло чувство вины перед Рудневой. «Очерствел ты, видно, Истомин, — укорял он себя. — Неловко получилось. Ах, как неловко!..».

— Порядка нет, Семен Михайлович, на станах, — сказала Мария Павловна. — Смотрю, скатерти грязные, занавески на окнах в вагончиках запыленные, как эта дорога. Спрашиваю у бригадира: «Почему не следите за чистотой?» — «А мне, — отвечает, — без того забот хватает».

— Забот, конечно, хватает… Послушался он вас?

— Вижу, действительно, бригадир запарился. Взяла да сама и постирала.

— Да разве же ваше это дело, фельдшерица? Придется приказом обязать бригадиров отвечать за чистоту на станах… Скажите, Мария Павловна, вы очень обижены на меня?

— Зачем вы так говорите? Я же знаю, Семен Михайлович, как вам трудно, как много у вас дел и забот, знаю, сколько пережили вы в эти дни. Но вы и меня поймите, ведь я приехала сюда тоже дело делать. Свое. Нужное и, как мне кажется, большое. А вы ко мне относитесь, словно к чужой.

— Не так, не так это, Мария Павловна! — Истомин повернулся, ласково смотрел ей в глаза. — Вот закончим пахоту, и берите машину хоть на неделю. Нет, лучше вместе поедем в Джасай — я с рапортом, а вы за медикаментами.

Руднева улыбнулась в ответ.

Семен Михайлович был растроган встречей. Надо же, пошла пешком на стан, сама за стирку взялась. Что-то в ней есть необычное. Умная, сильная…

Пока Дрожкин работал на прицепе, воду на стан доставлял Ровняков. Но прошло несколько дней, Ровнякова директор послал на строительство столовой. Прицепщиком к Ляховой назначили одного незанятого тракториста, а возить воду снова поручили Дрожкину. И парень окончательно пал духом.