Денисов встретил его в поселке, куда тот приехал с попутной «летучкой» — передвижной ремонтной мастерской. Коля, вопреки своим привычкам, не остановился, даже не поздоровался. Денисов обычно не ждал поклонов и сам раскланивался первым, так что однажды Истомин упрекнул его шутливо:

— Да что ты все время мотаешь головой, как поп?

Встретившись с угрюмым Дрожкиным, Денисов удивился и окликнул парня:

— Коля, что это ты?

— Что?

— Кислый. С друзьями даже не здороваешься.

— Плохо все.

— Неужели уж так все и плохо?

— Не могу никак отличиться, — сказал Дрожкин с детской простотой. — Те, кто пашут, на досках почета.

— Да, с таким настроением и не отличишься. Ты как тот солдат, которому предлагали остаться на сверхсрочной службе. Вечером, когда объявляли отбой, он заявлял: «Останусь», а утром, когда начинался подъем, говорил: «Нет, не останусь».

— Не везет мне, Николай Тихонович, — серьезно заключил Коля.

Как хорошо они начали работать с Ляховой! А теперь окончательно потеряна надежда вернуться на прицеп. И без него Рита вышла на второе место среди трактористов совхоза. Затянулось над парнем тучами небо, он не видел впереди просвета.

Николай Тихонович понимал состояние Дрожкина и еще раз затеял о нем разговор с директором.

— Вот что, Николай Тихонович, — сказал Истомин, выслушав парторга, — давай выделим для доставки воды новый бензовоз, есть такой, только получен со станции. Пусть Дрожкин идет на прицеп, парень он старательный и смышленый…

А в это время Николай сидел с Букреевым на берегу Тобола.

— На кого же ты оставил своих волов? — спросил Михаил и, не желая того, задел больное место друга.

Дрожкин молча вздыхал, будто ему не хватало воздуха.

Низко над поселком с шумом пролетели гуси. Они торопились куда-то на ближние озера, чтобы переночевать там и с рассветом двинуться дальше на север.

— Миша, в какой стороне Москва? — тихо спросил Дрожкин.

— Там, — показал Букреев.

— А Рязань?

— Тоже там.

— В Москву или в Рязань летят, — так же тихо проговорил Коля.

— Да, в Москву, на Чистые пруды, — рассмеялся Михаил, потом поправился: — Нет, в Рязань…

Птицы улетели. А Дрожкин все еще глядел туда, где они скрылись…

Он мысленно несся за ними и молча прощался с другом, с Тоболом, со всем, что окружало его. Вчера на стан приехал фотокорреспондент Барабаш. По совету Калянса он фотографировал лучших трактористов и прицепщиков, заснял Анисимову. Только водовоз не интересовал фотографа. Желая скрыть свою обиду, Коля шутливо сказал корреспонденту:

— Снимите нас за столом.

— За столом каждый может, — весело ответил тот.

Это обидело Колю до слез. Он почувствовал себя лишним на полевом стане. И когда Бабкин, встретившись с ним в поселке, предложил ему бежать из совхоза, он согласился. Слишком тяжело было в последние дни у него на сердце. К тому же он сильно тосковал по дому. Думал, что, должно быть, очень трудно матери обходиться без его помощи. И если уж так нескладно получилось в совхозе, то лучше ему быть дома, работать, как бывало, в МТС…

Когда стемнело, Дрожкин вышел за поселок и, испуганно озираясь по сторонам, напрямик зашагал в сторону от Тобола.

Встреча с Бабкиным была назначена километрах в шести от центральной усадьбы, у столба, в том месте, где дорога из «Степного» и дорога из «Дальнего» сливались воедино. Здесь легче всего поймать попутную машину.

Николай сел неподалеку от столба в высокую траву. Казалось, все вокруг безмятежно дремало в вечерней тишине. Но вот раздался шорох. Коля беспокойно повернул голову, тихо прилег и замер. Сердце его забилось учащенно: почти рядом он увидел Калянса. Тот вышел на дорогу, чтобы перехватить бензовоз. На исходе было горючее, и бригадир тревожился. Как прикинул Калянс, место здесь вполне подходящее для наблюдательного пункта. Он тоже присел в траву.

Прошло несколько минут, и у столба возникла фигура человека, странно длинная в неверном свете луны.

Тревожная мысль мелькнула в голове у Калянса: «Не иначе тоже разведчик из какой-нибудь бригады. Поди, узнал, что бензовоз на подходе, вот и решил подежурить. Нет, Калянс заявит, что явился сюда первым…» Человек у столба закурил, стал ходить, отмеряя шагами небольшой участок проселка. То был Бабкин.

Неестественная томительная напряженность давила душу Дрожкина. Он тяжело вздохнул. Скорее бы ушел Ян, скорее бы всему конец…

Показался яркий огонек машины, луч скользнул по ковылю, лег на плечи Бабкина. Калянс отчетливо увидел его. Бабкин отошел в сторону. Но дорога была извилистой, и лучи, круто изменив направление, снова осветили Бабкина и держали его некоторое время своими щупальцами, а затем, вздрогнув, побежали стороной.

Калянс остановил бензовоз. Николай напряг слух.

— Что это вы, как лунатики, бродите? — спросил удивленный шофер.

— Горючее кончается, — сказал Ян.

— Так я же к вам и ехал.

Калянс сел рядом с шофером. Бензовоз тронулся, сделал круг по петляющей дороге. Ян увидел теперь рядом с Бабкиным Николая Дрожкина.

— Коля, Коля! — крикнул он, высунувшись из кабины, но голос его утонул в просторах.

Сегодня впервые с начала пахоты руководители совхоза собрались все вместе в поселке. Они ждали архитектора Коханова, составлявшего генеральный план центральной усадьбы совхоза.

Архитектор прибыл под вечер. Он уже бывал здесь, и встречали его непринужденно, запросто.

— Сколько лет, сколько зим! — воскликнул Истомин, здороваясь с архитектором.

Угадав ехидный намек, Коханов ответил:

— Не прошло и месяца.

— Слава всевышнему, что он не заставил нас ждать год, — отшутился директор. — Ну, прошу ко мне.

Вокруг стола — истоминского «кабинета» — разместилось десятка два человека. Вместе с хозяевами тут сидел директор «Дальнего» Коротин, заглянувший к соседям проездом.

— Тесновато? — спросил Семен Михайлович и рассмеялся. — Вот построим контору… Собственно, и архитектор пожаловал к нам для того, чтобы помочь сделать заседания наши удобными.

Коханов развернул большой лист ватмана, приколол кнопками к столу. Загоревшее его лицо было неподвижно, и по спокойному выражению глаз можно было догадаться, что он нисколько не сомневается в своем успехе.

— Проект мой предельно ясен, — сказал Коханов. — Я буду краток и не отниму у вас много времени. — Он начал подробно излагать детали плана, забыв об обещании быть кратким.

Поселок расположится близ Тобола. От суровых северо-восточных ветров усадьбу оградит плотный зеленый заслон. Производственные и хозяйственные сооружения — мастерские, гаражи, навесы для машин, склады — разместятся в южной части.

— Вот здесь, в средней части поселка, будет клуб, — пояснил Коханов, ткнув остро отточенным карандашом в заштрихованный прямоугольник. Карандаш сломался. — Там столовая, по другую сторону — контора совхоза. — Коханов оторвался от чертежа, бросил карандаш на стол, приподнял голову, поднял руку. — Вон на той улице… — спохватился, поправился: — Там, за третьей линией колышков… Правее — средняя школа. Дальше — парк, стадион.

Однообразная серая равнина простиралась до горизонта, на ней виднелись лишь палатки, вагончики, пекарня-времянка да наспех сбитая летняя столовая и дощатый склад. Ни одной капитальной постройки. Люди смотрели в степь, где не определились еще и признаки строительной площадки, и, как ни напрягали воображение, с трудом представляли себе будущий поселок, но Коханов говорил уверенно и так свободно разбирался в расположении улиц, будто не один год прожил на несуществующей усадьбе.

— Пожалуй, неплохо задумано, — сказал Истомин. — Мечтаю вот я, приедет к нам годика через три какой-нибудь почтенный гость из Москвы с большими полномочиями, с лысиной, как у меня, и спросит: «Кто проектировал и строил поселок? Здорово! Как хорошо тут у вас на Тоболе, уезжать не хочется…»