На этом обследование склада закончилось.

Когда пришли в вагон, там горела, сияя раскрасневшимися боками, чугунная печурка. Все разделись. Шофер взял с печки чайник. Но Истомин жестом остановил его.

— По случаю встречи, — сказал он, — пожалуй, не грешно и по стакану анапского рислинга. — Он повернулся к Денисову. — Как на это смотрит партийное руководство?

— Вы, наверно, газет не читаете, — еле заметно усмехнулся Николай Тихонович. — Вода, пишут, полезнее, а простокваша не только полезнее, но и вкуснее вина.

Семен Михайлович извлек из чемодана и поставил на столик две бутылки рислинга, сказав при этом:

— На собственном опыте убедился: ни вода, ни простокваша жажды не утоляют.

— Странное у вас отношение к печатному слову, — с деланным огорчением заметил Денисов и достал бутылку коньяка.

Так как столик был маленький, Истомин поставил рядом с ним на попа, один к другому, два чемодана, закрыл их газетами. Тут же потянулись руки с посудой и закусками — консервами, колбасой, сыром.

— За встречу! — предложил директор.

Все выпили. Истомин налил еще… Разговоры стали непринужденнее. Семен Михайлович повеселел, оживленно шутил и казался не похожим на того директора, которого видели на старой квартире и в складе. Вот он поднялся, начал собираться в трест совхозов, расположенный за сорок километров от Коскуля, в городе Зареченске. Оттуда он намеревался привезти мебель и материалы для ремонта общежития…

Денисов посмотрел на часы, было ровно четыре.

В полдень третьего марта поезд с красными полотнищами на вагонах доставил в «Степной» добровольцев. Всего несколько дней назад под высокими сводами Кремлевского дворца руководители партии и правительства напутствовали их. А сегодня они далеко от Москвы…

Новоселы выскакивали из вагонов, приплясывали на месте, поеживаясь от холода. На натоптанном снегу маленькой станции задвигалась, зашумела огромная толпа, поднялась невообразимая суматоха.

Денисов и Истомин шли вдоль состава… Вот они, люди, которых ждали, с которыми надолго им придется связать свою судьбу.

Николай Тихонович шел немного впереди, но остановился, чуть не споткнувшись о сундук, с грохотом упавший к его ногам. Тут же из вагона вывалился небольшого роста парень в новом широком в плечах пиджаке из дешевого грубошерстного сукна. Он огляделся, взял за кожаную ручку громоздкий сундук, шагнул, но заметив Денисова, спросил, конфузясь:

— Дяденька, где тут телеграф?

— Зачем тебе?

— Дать телеграмму, чтобы мама не беспокоилась.

— Как тебя зовут?

— Дрожкин, Николай.

Денисов положил руку на его плечо:

— Вот что, Коля, сначала определяйся с жильем, а потом придешь вот сюда на вокзал и дашь телеграмму.

Истомин усмехнулся.

— Детский сад прибыл, в ладушки, секретарь, станем играть…

В это время из толпы вынырнул низкорослый крепыш с рюкзаком за широкими плечами, в овчинном черном полушубке, в валенках, дружески помахал Истомину кепкой и, как давнишнего знакомого, по-свойски приветствовал его:

— Мое вам!

Тут же странная детская кепчонка, которая не вязалась со всей остальной добротной и скромной одеждой юноши, вернулась на свое место, чуть прикрыв копну рыжих волос. Парень понял, видимо, взгляд Истомина, надвинул козырек на глаза, подмигнул:

— Мода!.. — Мотнул головой подростку. — Рязань, за мной!

— Земляки? — опросил Денисов у Дрожкина.

— Нет, то Миша Букреев, из Москвы.

Дрожкина заслонил долговязый молодой человек в узких брюках — «макаронках», в синем беретике, с шарфом, перекинутым через плечо поверх клетчатого пальто. Юноша, точно фокусник, быстро отбросил конец шарфа, тут же вернул его на прежнее место, чуть склонился, протянул руку Истомину:

— Бабкин!

Семен Михайлович удивленно шевельнул бровями, проговорил, не подавая руки:

— Взаимно приветствую!

— Пардон! — сказал Бабкин и двумя пальцами коснулся губ, давая понять, что просит закурить.

— Целую взаимно, — проговорил Истомин.

— Дымку! — потребовал юноша.

Семен Михайлович достал папиросы.

— Ишь ты, «Казбек»! — проговорил кто-то изумленно. Истомин оглянулся. То говорил Букреев. При этом парень бесцеремонно разглядывал директора. — Какие папиросы курит! Видать, большая шишка.

— По шубе видно, снабженец, — уточнил Бабкин, почтительно приложил ладонь к беретке, метнул глазами в сторону и, крикнув «Валя!», сорвался с места.

Истомин увидел неподалеку маленькую худощавую девушку в черной цигейковой шубке, в коричневых на низком каблуке полуботинках. Она шла мелкими шагами, сгибаясь от тяжести чемодана, который неумело держала в чуть вытянутой вперед руке. Казалось, будто не она несла чемодан, а он тянул ее за собой. Поравнявшись с девушкой, Бабкин ловко перехватил ее ношу, гаркнул:

— Носильщик! Живо такси. В гостиницу «Москва»!

В сплошной массе людей трудно было сосредоточиться на отдельных лицах. Истомин замечал лишь, как куцая кепчонка Букреева возникала там и тут среди множества других кепок и шапок да развевался над головами яркий шарф долговязого Бабкина. Он с трудом пробирался через людской поток, временами останавливался, спрашивал:

— Вы откуда, ребята?

— Из Прибалтики, — отвечали ему.

— Из Тулы…

— Из Горького…

Денисов хотел разыскать старших по вагонам. Но как раз в это время из общего гвалта стали вырываться их голоса:

— Москвичи, к головному вагону!

— Воронежцы, ко мне!

— Ленинградцы, сюда!

Тем временем вагоны окончательно освободились от пассажиров. В тамбурах с распахнутыми дверями стояли осиротевшие проводники. Новоселы, прощаясь, кричали им:

— Не скучайте без нас!

— Везите скорее пополнение!

В ответ проводники махали флажками.

Прошло несколько минут, и москвичи, рязанцы, воронежцы, ленинградцы оказались все вместе в небольшом, по-зимнему скучном привокзальном сквере, плотным живым кольцом окружив штабель старых шпал.

На шпалы поднялся Денисов и, когда толпа несколько угомонилась, открыл митинг.

Высокий плечистый Истомин, хотя его и так было видно со всех сторон, тоже взгромоздился на штабель, начал всматриваться в толпу. Постепенно из общей массы стали проглядывать лица. В стороне у забора Семен Михайлович увидел Дрожкина. Рязанский паренек сидел на сундуке, видимо, боясь расстаться с ним. Затем взгляд Истомина остановился на девушке в цигейковой шубе. Она, как заводная игрушка, дергала плечами, приплясывала на месте. Мелькнула кепчонка Букреева. А вон и тот долговязый с шарфом через плечо…

Секретарь парторганизации поздравил молодежь с благополучным прибытием, пожелал удач на новой земле и предоставил слово директору совхоза. Семен Михайлович откашлялся, чуть откинул крупную голову.

— Степняки!.. — начал он и сделал паузу. — Я называю вас так потому, что с этой минуты вы все работники совхоза, носящего имя «Степной»… Я наблюдал, как, ступив на новую землю, некоторые из вас перевели стрелки часов и облегченно вздохнули: «Вот и конец»… Нет! Это только начало. Впереди у нас большая и нелегкая дорога. — Истомин снова чуть помолчал и громче обычного заключил: — Испытания ждут нас! Но ведь цель-то какая перед нами! И каким бы трудным ни был путь, человек одолеет его, если знает, что идет на доброе дело!

В разных местах зааплодировали. Кто-то крикнул: «Ура!» Возглас этот усилился, покатился из конца в конец, по скверу.

На трибуну поднялся доброволец латыш Ян Калянс — среднего роста, плотный, медлительный в движениях. Денисов объявил:

— Слово товарищу Калянсу!

Тут же послышались голоса:

— Давай, Ян, закати речь.

— Тише же!

— Давай, давай, Ян!..

— Ладно, скажу речь, — пообещал Калянс и снял шапку.

Стало тихо.

— Нам Родина наказала дать жизнь новой земле, — заговорил Ян. — Чтобы не ветры и морозы, не звери и птицы были ее хозяевами, а человек.