Говорил он негромко, медленно, с трудом подбирая слова и как бы вслушиваясь в них. Но, как это нередко бывает зимой в притобольских степях, внезапно налетел откуда-то ветер, застучал костями ветвей черных деревьев, заголосил, взвихрил над сквером снег, и Калянс, словно собираясь вступить в поединок с ним, весь напрягся, энергично взмахнул рукой, в которой держал шапку, повысил голос до крика:

— Как этой метели не остудить наших сердец, так никакой силе не остановить нас…

Паровозный гудок заглушил его голос… Сотни голов одновременно повернулись к железной дороге. А паровоз, шумно вздохнув, зашипел, вагоны вздрогнули, и порожний поезд, сопровождаемый воем ветра, нехотя пополз в ту сторону, откуда только что приехали добровольцы.

Лишь под вечер Денисов выбрал время, чтобы навестить общежитие. Там стоял полумрак, электролампочки хотя и висели под потолком, но не загорались: не было бензина для движка. Николай Тихонович видел серые голые стены, закопченный черный потолок, который так и не удалось побелить… Пахло сыростью. Тесно поставленные койки, тумбочки да несколько табуреток составляли все убранство общежития. Всюду — на тумбочках, на кроватях, на полу — в беспорядке валялись вещи, и от этого общежитие походило на большой, переполненный пассажирами захудалый вокзал.

Немного оглядевшись и осторожно ступая, чтобы не споткнуться, Денисов направился от двери по узкому коридору, между выстроившимися в длинные ряды кроватями.

На табуретках, чемоданах и сундуках сидели, разбившись на группы, новоселы. Иные слонялись в одиночку. И так как все они были примерно одного возраста, преимущественно до двадцати пяти лет, то с первого взгляда казались одинаковыми, как новобранцы в казарме. Денисова они не замечали, во всяком случае не обращали на него внимания. В разных местах разговаривали кто спокойно, вполголоса, а кто возбужденно и громко, до крика. Порой образовывался такой гул, что невозможно было расслышать отдельные голоса.

Николай Тихонович остановился, увидев Букреева. Тот сидел в матросской тельняшке на фанерном ящике рядом с Дрожкиным и что-то рассказывал. Говорить ему помогали руки, глаза, голова, чуть прикрытая кепчонкой. Вот он обвел взглядом стены, сказал:

— Полюбуйтесь, полюбуйтесь, покорители земли, своим пристанищем! — Сунул большие пальцы под мышки, картинно откинул голову. — Весьма, весьма рад, что вы довольны приемом. — Он сжал губы, захлопал руками по бокам, прокукарекал, внезапно объявил: — Концерт окончен. — И, ударяя себя ладонью по шее, начал так прищелкивать языком, будто отрывисто, отчетливо зарукоплескал.

Коля Дрожкин с белыми вихрастыми волосами, свисавшими, как им хотелось, от макушки вниз на лоб и виски, бессмысленно улыбался и, вытаращив глаза, с ребячьим любопытством смотрел в рот Букрееву. Михаил ткнул его пальцем в живот, спросил серьезно:

— Поди, жалеешь, что не послушался жены и уехал из дома?

— Какая там жена? — конфузливо, но степенно ответил Дрожкин.

Вокруг расхохотались.

«Эти, пожалуй, унывать не будут», — решил Николай Тихонович и подошел ближе. Дрожкин смущенно заерзал на ящике, встал.

— Да ты сиди, я не генерал, — с короткой усмешкой сказал Денисов. — Ну, как определился?

— Кум королю, сват министру, — лихо, видимо, подражая кому-то, ответил Николай.

— На вокзал ходил, дал телеграмму матери?

— Не знал, куда сундук сдать.

— Это еще зачем?

— Мама наказывала беречь.

Перед глазами Денисова возник Ян Калянс. Он был старше других, ему, пожалуй, уже за тридцать, у него светлые мягкие волосы, голубые глаза. Встретившись с ним взглядом, Денисов опросил:

— Семьей обзавелся?

Калянс мешкал.

— Женат? — снова спросил Денисов. — Не задерживала жена-то?

— Да нет…

— Так-таки и не задерживала? — допытывался Николай Тихонович.

— Сижу как-то вечером слушаю радио, — заговорил Ян. — А тут начинают передавать про целину. Я говорю: «Поедем». Тогда я работал в Лиепае на металлургическом заводе. — «Куда это?», — удивилась она. — «На целину». — «Что же, — спрашивает, — вещи велишь собирать?» — «Я не шучу», — отвечаю. — «Я тоже серьезно, — говорит она. — Ведь ребенок скоро будет у нас».

Задумался я. Уж очень мне хотелось снова сесть на трактор. А она смотрит, смотрит на меня и говорит: «Ян, все можно устроить. Поезжай сначала один, а потом и мы приедем к тебе».

— Бригадиром не приходилось быть? — поинтересовался Денисов.

— Нет.

— А если назначим?

— Марки тракторов я знаю все, знаком и с агротехникой, ведь восемь лет оттрубил в МТС, — с достоинством ответил Калянс.

Тут поднялся, выпятив грудь, Букреев, ткнул себя пальцем, спросил чужим голосом:

— А ты, Букреев, мог бы быть бригадиром? — Помедлил, сказал обычно: — Бригадиром? Нет. — Опять, изменив тон, спросил: — А шофером? — Шофером? Да! — Он приподнял перед Денисовым кепку. — Персональный привет! — Почесал за ухом, шлепнул себя по затылку, издал такой звук, будто открыл бутылку шампанского, победоносно огляделся и подался в сторону.

— Полундра! — завопил кто-то.

Денисов повернулся. Рядом на кровати лежал Бабкин в кофте настолько яркой, что она отчетливо была видна в полумраке. Острых плеч парня касались длинные волосы. Бабкин с поддельным ужасом косил глаза на каплю воды, посланную ему на нос с потолка оттаивающей сосулькой. Он пошарил взглядом по сторонам, приподнял голову.

— Любуешься, начальник, нашим дворцом? — Бабкин вскочил с кровати и, размахивая руками над головами товарищей, потребовал: — Нам давайте культурные условия и гоните больше медяков. Нет? Пишите до востребования.

— Молодой человек, — прикрикнул Денисов, — подойдите сюда! Вы, кажется, желаете что-то-сказать.

— А я не в казарме, начальник, и на всякие там приказы чихаю, — ответил Бабкин и загоготал.

Засмеялся Букреев.

— И тебе писать до востребования? — обрушился на него парторг.

Под суровым взглядом Денисова Букреев смолк и потупился. Николай Тихонович смягчился, сказал умиротворенно:

— Что же, ребята, сам вижу, не в хоромах живете.

Парни опять загалдели, явно поддерживая Бабкина.

— Хорош сарай!

— У нас коровники в колхозе лучше.

— Хоть бы коптилки дали.

Денисову почему-то казалось, что в перепалку непременно должен вмешаться Калянс. Он поискал его глазами, но не нашел. «Обнадеживающая встреча», — невесело усмехнулся про себя Николай Тихонович. Он не находил, что сказать, не знал, как успокоить новоселов, как остепенить не в меру ретивых.

— Да вы меня тут заклюете, вон вас сколько, — сказал он, наконец, шутливым тоном и пошел к двери.

Уже у порога его догнал насмешливый голос Бабкина:

— Не забудь адреса, начальник: до востребования!

На другой день собрались специалисты. Для них уже стало правилом заходить по утрам в невзрачный маленький домик, над дверью которого теперь висела фанерная дощечка со словами, выведенными фиолетовыми чернилами: «Контора совхоза «Степной».

Сегодня никто не торопился уходить из конторы. Все понимали, что с приездом молодежи начинаются новые заботы.

Табуреток в комнате теперь хватало для всех. Стояло два стола, один занимал бухгалтер Битюгов, низкий и чрезмерно полный человек, за другим сидел Истомин и просматривал списки прибывших. Одет он был в помятый коверкотовый костюм; из-за коротких рукавов пиджака руки Истомина казались еще крупнее. Все молча ждали, что скажет директор.

Среди новоселов мало было знакомых с сельским хозяйством. К тому же почти все они люди без житейского опыта, только-только начинают свою трудовую биографию.

Семен Михайлович беспокоился. Двинулась на целину самая «зелень», поддавшись патриотической горячке. Пройдет порыв, и начнут патриоты плакать, а у директора только и дела будет — ходи и утирай слезы… Он снял очки, медленно повел утомленными глазами, заговорил:

— Картина не совсем веселая получается. Надо вспахать двадцать пять тысяч гектаров. А с кем? — он указал глазами на списки. — С трудом наберется тридцать трактористов. Приехал в основном городской народ.