Горобец остался один в вагончике, достал стопочку бумаги, подсчитал листы. Их было двадцать. «Пожалуй, хватит», — подумал он и с воодушевлением принялся сочинять, предвидя близкий час расплаты.
Он писал витиеватым слогом о том, что районная газета права, что Истомин есть истинный консерватор, да к тому же еще закостенелый бюрократ и ярый зажимщик критики, а верным пособником ему, как ни странно, является секретарь парторганизации Денисов.
«Истомин решил жестоко мстить за критику, — писал Горобец. — Однажды, приняв необычный вид, этот мастер по разносам встал со стула и, как бы направляясь ко мне, зловеще крикнул: «Вон из совхоза». Избегая возможного нападения со стороны директора, я споткнулся и чуть не лишился жизни. А что же высокоответственный товарищ Денисов? Он, закрыв глаза, прошел мимо этих вопиющих фактов и наложил резолюцию, что Истомин поступил правильно. Воспитанника детского дома Бабкина, у которого кроткий, почтительный характер и у которого родственник красный партизан, некий Букреев грозился задавить гусеницами мощного трактора С-80. Этот же Букреев, прибегнув к физическим действиям, нанес Бабкину по голове и другим частям тела побои с кровоподтеками… И что же? Букреева, которому место на скамье уголовных преступников, оставили в совхозе на почетной должности шофера персональной машины директора, а Бабкина выгнали, будто шелудивую собаку. Истомин и Денисов преследуют честных людей и поддерживают хулиганов и вредителей, которые стоят за их широкой спиной. Не далее, как вчера, средь бела дня Истомин, встретив меня на улице и подойдя ко мне, ненавистно посмотрел на меня и коварно плюнул. Истомин и Денисов взяли под свое начальственное крылышко подчиненных, они пляшут под их дудку и не сигнализируют. А также у них на поводу опасные элементы Ананьев, Калянс и прочие темные личности, преследующие далеко идущие гнусные цели. Вот и получается заколдованный круг. Я немало старался на пользу государства, чтобы распутать преступный клубок, и с этой целью написал на пятнадцати листах срочное заявление в министерство и копии в обком партии, в облисполком, верховному прокурору и в милицию. И что же указанные учреждения? Оттуда ни ответа, ни привета на мое срочное заявление, так как сигналы попали в руки бюрократов и их покровителей, которые травят меня по заранее разработанному плану. Где после этого, спрашивается, глаз справедливости? До того я думал над этим вопросом, что устал и измучился, а правды найти не могу, так как никто не прислушивается к моему голосу. Но я не зря прошел закалку, руки не опускаю и продолжаю действовать, как нас учит Советская власть, за которую я жизни не жалел. Еще будучи босоногим мальчишкой, я ходил в пионерах, а когда началась война, пошел на фронт с оружием в руках. Если меры не примете и вы, то буду жаловаться дальше и дойду до Верховного Совета…».
Горобец увлекся и долго еще изливал душу. Вот он сидит и решает судьбу своих противников. Не желает он больше пресмыкаться перед ними. Не будет Истомин упражняться в остротах на его счет. А когда он, Горобец, победит, пусть кто-нибудь осмелится тягаться с ним. Довольный собой, он перечитал письмо и написал заключительную фразу:
«Всех злодеяний зарвавшихся руководителей, а моих мытарств и описать невозможно, к тому же моя прирожденная скромность не позволяет злоупотреблять вашим вниманием».
Подписался он так:
«Патриот-доброволец, невинно страдающий за правду Горобец».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Бюро уже шло.
Истомин и Денисов открыли дверь в кабинет секретаря райкома и тихо, стараясь не привлекать к себе внимание, проследовали к свободным стульям у стены. И все же многие повернулись в их сторону. Прервал речь оратор, стоящий у дальнего края длинного стола. Стесин, увидев руководителей «Степного», приветливо-небрежно кивнул головой:
— Кто сказал, что степняки не приедут? — Затем кивнул оратору: — Продолжайте!
— Кто это? — спросил Истомин у соседа.
— Председатель райпотребсоюза, — шепнул тот.
«Мощи», — улыбнулся Истомин. Те самые мощи, на поклонение к которым он с Денисовым однажды собирался идти, но Стесин не посоветовал это делать.
Председатель отчитывался, словно сек самого себя… Да, работают они плохо. Да, в его непосредственном руководстве тортовыми точками имеют наличие крупные недостатки… Сечет, сечет себя и все чувствуют: ему больно. Он то покраснеет, то щеки его вдруг станут белыми, а глаза повлажнеют. Он с пафосом развенчивал себя, отвешивал поклоны, угодливо улыбался и клялся. Листы бумаги дрожали в его руках.
— Райком партии вскрыл в нашей деятельности серьезные упущения, и за это спасибо, — сказал председатель райпотребсоюза, на этот раз просияв от удовольствия.
Стесин постучал карандашом по графину:
— Все у тебя?
— Под руководством и при помощи райкома мы, безусловно, ликвидируем вскрытые недостатки! — заявил вспотевший от волнения кооператор, быстро, с каким-то отчаянием провел платком по лбу и направился от стола, складывая на ходу в кожаную папку бумаги.
— Проект решения члены бюро имеют, — сказал Стесин. — Вас знакомили? — обратился он к председателю райпотребсоюза.
Тот вскочил со стула, сказал:
— Знакомили, товарищ Стесин. — И сел.
— Согласны? — спросил Стесин.
Председатель снова быстро встал:
— Все, что записано, будет выполнено, — сказал он, остановился, подумав, добавил: — Под непосредственным руководством райкома партии. — И снова сел.
— Члены бюро замечаний по проекту не имеют. Так я понимаю? Есть предложение утвердить, — без передышки выговорил Максим Александрович. Никто не возражал. Стесин перевернул лист бумаги, объявил: — О ходе сева проса в «Заре».
К столу подошел знакомый степнякам директор совхоза Волошин.
— Собственно, разговор тут короткий, — заметил Максим Александрович и вскинул глаза на Волошина: — Доложите членам бюро, почему не начали сев проса? Указания райкома имели?
— Да… Но просо, Максим Александрович, очень чувствительно к температуре.
— Тепла не хватает! Сам-то ты без шубы ходишь?
— Не погубить бы семена…
— Уговаривать мы вас не намерены.
— По прогнозам в эти дни ожидается похолодание, — словно извиняясь, проговорил Волошин.
— На бога уповает, — усмехнулся Стесин. — Советы бога для него важнее директив. Есть предложение…
Волошин не дал договорить.
— Раз райком предлагает, завтра сев начнем, — заверил он.
— Перестроился на ходу, — улыбнулся Максим Александрович. — Проекта решения по этому вопросу нет.
— Принять к сведению заявление Волошина и этим ограничиться, — предложил второй секретарь райкома.
— Ограничиться пока, — предупредил Стесин. — И вернуться к этому вопросу на следующем заседании бюро. Кто за?
Когда приняли решение, Стесин предоставил слово Денисову.
— Поскольку речь пойдет, главным образом, о работе с людьми, первым послушаем секретаря парторганизации, — заметил он и добавил: — Тем более, что члены бюро еще и не слышали его голоса.
Николай Тихонович подошел к столу, заговорил, заметно волнуясь… План подъема целины совхоз перевыполнил на пять тысяч гектаров. Огороды засеяны. На строительстве поселка широко используются местные материалы: камень, камыш, известняк, глина, песок. А это очень важно в условиях безлесного Джасайското района.
Стесин с непроницаемым видом смотрел на секретаря парторганизации. Его неприятно поразило начало доклада. Не скромно, не самокритично.
— Не напускайте тумана, — предупредил он наконец. — Хвастаться-то, прямо скажем, нечем.
Смутившись, Денисов помолчал немного и продолжал.
Истомин осматривал кабинет. Все в нем по-прежнему. Только на стенах появились новые карты с обозначением угодий целинных совхозов. Но теперь кабинет казался строже и торжественнее. Это от той обстановки, какая обычно создается на партийных заседаниях, где бы они ни проходили.