Валя грустно улыбнулась и покорно пошла к умывальнику, говоря доверительно подруге:

— Всю жизнь приходится мучиться из-за своего характера. Но поверь мне, Рита, вот уже две недели веду борьбу сама с собой.

На улицу Валя все-таки не пошла.

В этот вечер так же, как и в памятный день приезда из Коскуля, никому не хотелось спать. Поселок снова заполнился песнями, смехом, шумом.

Истомин сидел в вагончике у открытого окна и слушал шумы возбужденной улицы… Вот и посеяны зерна. Посеяны в землю, посеяны в души людей. И зерна эти дали хорошие всходы.

Денисов получил от матери Дрожкина письмо. Мать спрашивала, не случилось ли что с сыном, жаловалась, что он не пишет, просила секретаря парторганизации по-родительски повлиять на парня.

Николай Тихонович в тот же вечер решил навестить провинившегося новосела.

В комнате общежития было чисто. Аккуратно заправлены кровати, на стенах простенькие рисунки, окаймленные резными рамками. Дрожкин привык к порядку и всячески поддерживал его в своем углу. Коля смутился, увидев Денисова, стал проявлять всякие знаки почтения к нему.

— Да ты, оказывается, снайпер? — улыбнулся Денисов, увидев на отвороте его пиджака значок стрелка.

— Нет. Это мне дружок подарил на память, когда уезжал из Рязани… Теперь меня комитет комсомола в футбольную секцию записал. Да и учиться надо, в вечернюю школу поступлю.

— Мать жалуется, что не пишешь, — сказал Денисов.

Краска стыда залила лицо Коли. Да, он долго не писал, стеснялся писать. Что он мог сообщить? Управляет волами… Тосковал по матери, терзался, что не пишет ей, и, бывало, думал: «Как только начну пахать целину, обо всем подробно напишу». Но вот ведь как получилось…

— Когда-то было, не писал, — угрюмо ответил Коля.

— А теперь?

— Теперь пишу.

— По дому-то, поди, соскучился? Хочешь, отпустим на недельку?

Дрожкин недоверчиво посмотрел на Николая Тихоновича, спросил удивленно:

— За что?

— Как за что? — в свою очередь удивился Денисов. — В отпуск отправляют не за провинность.

— Директор не пустит, — убежденно заключил Николай и объяснил: — Я же не отличился.

— У тебя еще вся жизнь впереди. А с директором я поговорю…

Коля волновался, он начал поправлять волосы, тереть лоб. Серые его глаза светились.

— Приедешь домой, отдохни, погуляй. Расскажи там о совхозе, привези с собой друзей; если окажутся такими же, как ты, с радостью примем их.

— А вы как со мной говорите, как коммунист, или как? — неожиданно опросил Дрожкин.

— Ну, конечно, как коммунист.

— Так ведь я же дезорганизатор, — тихо сказал Коля.

— Что ж, бывает, что и оступишься. Давай условимся так, что ты дома ничего не скажешь о своем проступке. Ведь это же была ошибка. Дома помоги матери, ну дров, что ли, запаси ей на зиму, успокой ее.

У Коли вздрагивали губы, говорить он не мог.

На другой день Дрожкин собирался в дорогу. Он накупил подарков, укладывал их в новый чемодан.

— Приеду, — говорил он Букрееву, — скажу маме: «Отвернись». Достану из чемодана туфли… Скажу сестренке: «Закрой глаза». Достану кофточку. А дядя сразу побежит за пол-литром, как только увидит ружье…

Казалось, Коля был полностью готов и тому, чтобы ехать на станцию с попутной машиной. Оставалось лишь получить заработанные деньги. В бухгалтерии потребовали приказ директора. Дрожкин сам носил приказ на подпись к Истомину. Но когда все документы были, наконец, оформлены, кассир уехал в Джасай. Битюгов посоветовал Коле разыскать его там и получить отпускные.

Денисов шел по поселку и увидел неподалеку от конторы грузовую машину, у которой стояли Дрожкин и Истомин. Значит, Николай все же уезжает, и уезжает, так и не получив денег. Директор пожимал руку парню. Что-то уж очень долго они не могут расстаться? Николай Тихонович подошел ближе и заметил в нескольких шагах от машины фотокорреспондента областной газеты Барабаша, приехавшего в совхоз три дня назад. Ах, вот оно что…

— Ты, Семен Михайлович, на старости лет в актеры записался, — заговорил Денисов, — улыбки строишь, руки пожимаешь да и Николая паясничать заставил. Разве ты не знаешь, что он уезжает с чувством обиды. Отпускных-то ему не дали.

Истомин шагнул от грузовика, крикнул:

— Уволю!

— Не горячись, — остановил его Денисов. — Кого увольнять-то собираешься?

— Бухгалтера, так его…

— Сначала надо устроить так, чтобы Дрожкин получил деньги. — Денисов обратился к фотокорреспонденту: — Вы могли бы задержаться до завтра?

— Пожалуй, — неопределенно согласился тот. — А что?

— Завтра будем провожать отпускников. Вот их бы и засняли. Придет директор, приду я…

— Ну уж меня увольте, — запротестовал Истомин.

— Это ты зря, мы же будем провожать людей не для фотокорреспондента, а по-настоящему, от чистого сердца. Так вот, — Денисов вновь повернулся к корреспонденту, — придут бригадиры, друзья. Улыбаться для вас мы, конечно, не будем. Да ведь так оно и естественнее. А завтра с отпускниками и уедете. Пожалуй, газик снарядим по такому случаю. Как, Семен Михайлович?

— Можно.

— Не могли бы вы сегодня сделать несколько снимков для нас? Мы уплатим. Лаборатория есть, вечером можно и отпечатать фотографии.

— Денег я не возьму, — решительно отказался Барабаш, — а снимки для совхоза сделаю.

— Значит, любезность? Спасибо, — поблагодарил Денисов и взял за руку Истомина. — Я думаю, надо заснять парней. Приедут домой, станут там рассказывать: «С целины приехали. Может быть, не верите? Вот, посмотрите». Заснимем специально и, прежде чем вручить фотографии, сделаем на них теплые надписи, да и в совхозе снимки оставим на память. Действительно, какие дни прожиты! Ведь в старости будут вспоминать о них.

— Это, безусловно, приподнимет настроение парней, — согласился Истомин. — Очень плохо, когда только и знают, что бьют человека…

Много передумал, много пережил после побега Дрожкин. Было до того тяжело, что он сторонился людей и, желая искупить вину перед товарищами, работал с каким-то отчаянием. Ему во что бы то ни стало хотелось быть лучшим среди прицепщиков. С чувством гордой радости он наблюдал, как Анисимова заносила его фамилию в сводку. Пуще всего боялся опозориться. Но дело шло хорошо. Последнюю неделю он работал в дневную смену. Трудно, ой как трудно весь день быть под жарким солнцем, на знойном ветру. В любое время, отказываясь от отдыха, старался помочь товарищам. И не раз случалось — работал две смены подряд.

Он понял, что сила его зависит от коллектива, растет вместе с ним. А поняв это, почувствовал себя более уверенным. Страшное все позади. Теперь у него много товарищей, его никто не обидит. Вот и секретарь парторганизации о нем заботится, отправляет его на побывку домой, а директор, как взрослому, пожимает руку.

Дрожкин был доволен и счастлив.

— Посмотри, что в стороне?

— Машина.

— А дальше?

— Бригадный стан.

— Дальше взгляни, в сторону скалы-верблюда. На небе-то что?

— Никак тучка.

Из-под колес машины поднималась густая пыль. Земля была в трещинах и морщинах. Вот налетел сильный порыв ветра, поднял пыль, окутал ею степь, закружился в дикой пляске.

— Край черных бурь, — сказал Денисов.

— Да, с характером наш климат, — вздохнул Истомин, посматривая по сторонам. — Небо, того и гляди, лопнет от жары. Даже кляузники не выдерживают, меньше пишут доносов.

— Кляузники прячутся в тени… Юго-восточный ветер самый сухой, самый вредный ветер.

— А вы заметили, что здесь росы не выпадают?

— Когда-то тут и ночные росы были, и дождей вдоволь выпадало.

Вдали что-то громыхнуло.

— Наша берет, — обрадовался Денисов.