— Это камень взрывают на карьере…
Но тучка действительно клубилась на горизонте, росла. Степняки радовались. Однако к полудню она стала рассеиваться, убегать от степи, как от горячей сковороды, расползаться по небу, таять и, наконец, превратилась в облачко, легкое и далекое, которое скользнуло по горизонту и совсем растаяло.
Прошла половина июня, а с начала полевых работ не выпало ни одного дождя. Над Притобольем стояло знойное марево. Каждое утро поднималось над рекой оранжевое, не успевшее остынуть за ночь степное солнце, все кругом томилось от жажды.
Хлеба́ немного отходили только ночью, когда спадала жара, и утром выглядели посвежевшими. Днем они бессильно никли к пересохшей земле. А знакомый голос диктора, читавшего радиосводки о погоде, уже несколько дней подряд обещал дожди и грозы…
Когда возвращались на центральную усадьбу, Истомин сказал:
— Спасением для нас, Николай Тихонович, может быть только урожай. Иначе не сносить головы.
— Да-а, — протянул Денисов. — Зуботычина за зуботычиной.
Стесин все время напоминал о себе степнякам. В совхозе уже побывало не мало комиссий. Они мешали работать, взвинчивали, выбивали из колеи руководителей, оставляя их в состоянии тревожных предчувствий.
— Помню, работал я в волкоме, — заговорил Семен Михайлович, — там тоже всякие баталии случались. Но когда, бывало, горячился кто-либо, пусть даже излишне, мы подавляли свое самолюбие и радовались: какой прямой, какой смелый человек, как он болеет за революцию…
— Стесин не таков.
— Нас тогда интересовали только дела, — проговорил Истомин, и лицо у него как-то сразу изменилось. — Пора и отношения прояснять. Оставаться дальше в таком положении — значит склонить голову перед несправедливостью, авансом признать свое поражение. Лучше уж уйти из района, но уйти с честью.
Николай Тихонович передернул плечами:
— Вот тебе раз!.. Я уверен, что обком встанет на нашу сторону.
— Зачем обманывать самих себя? Скажем прямо, оснований рассчитывать на поддержку у нас — никаких. Если бы хоть урожай!.. Но хлеб горит. Даже небо против нас… — В голове Семена Михайловича разом всплыли все обиды: разговоры со Стесиным, мелочные придирки обследователей, заседание бюро райкома, статья в газете, телеграмма управляющего трестом… Вздохнув, он продолжал сдавленным голосом:
— Потом, эта бессмысленная, изнуряющая возня со Стесиным и работниками треста. Зачем она мне?.. Правы в любом случае будут они. Кому захочется разбираться во всей этой канители?
Николай Тихонович в душе соглашался с Истоминым. Но его сердило и внезапное решение директора, и его упрямство. Он долго молчал, задумавшись. Наконец заговорил:
— Слышал я, скоро построят такие удобные для нас с тобой предприятия, которые по нашим заявкам будут делать погоду и, стало быть, ограждать от разного рода неприятностей. Позвонил по телефону директору или кому там: «Подбрось-ка для степняков дождичка». — «Пожалуйста!» И хлынул дождь. Полил он как следует землю, снова снимаешь телефонную трубку: «Влаги хватят, подавай солнце!» — «Сей момент!» Не успел оглянуться, а оно уже палит вовсю. Наскучило небесное светило, снова заявка: «Подгони нам, милый человек, для прохлады облаков, только не дождевых».
— Весьма интересно! — вроде бы поразился Истомин, раздумчиво потряс головой. — Представь, секретарь, в возможность существования таких штук я верю. Ты скажи лучше другое: когда изобретут такой агрегат, который будет делать из бюрократа и чиновника настоящего человека?
— Э! — воскликнул Николай Тихонович. — Он давно уже существует. Это — сила организованных в коллектив людей.
— Нажал секретарь парторганизации соответствующую кнопку — и все готово, — без улыбки пошутил Семен Михайлович, сказал серьезным тоном: — Управляющий трестом заверил, что добьется моего освобождения от работы. Стесин снимет тебя… Кнопки тут не помогут.
— С мнением коллектива посчитаются.
— Что касается меня… — устало проговорил Истомин. — Карьера мне не нужна, министром я быть не собираюсь, орденов у меня достаточно… Только бы не мешали, только бы собрать урожай, поднять хозяйство…
Домой Денисов приехал, охваченный чувством щемящего беспокойства. Рассерженный и взволнованный, он сел за стол и написал секретарю обкома партии письмо, в котором просил Романова оградить руководителей «Степного» от нападок Стесина и управляющего трестом.
А жизнь шла своим чередом. Люди обживались на новых местах.
Приехала семья к Калянсу. По этому случаю, а заодно, чтобы отметить новоселье, Калянс устроил праздник.
К концу дня к его домику, нарядному и чистенькому, обнесенному аккуратным заборчиком из штакетника, начали стекаться гости. Раньше других пришли тетя Даша, Букреев и недавно вернувшийся из отпуска Коля Дрожкин. Чтобы не мешать хозяевам, они задержались во дворе, где стоял стол с патефоном и несколько табуреток. Вокруг стола лениво слонялся сурок с кепкой на голове, надетой для смеха Букреевым. Зверька поймал на стане Калянс и приручил его. Коля увидел сурка, достал из кармана кусок сахара, положил на стол. Сурок поднялся на задние лапы и начал губами ловить сахар. Вот он разгрыз его и просящими глазами посмотрел на парня. Дрожкин повторил свой опыт.
Букреев крутил ручку патефона. Тетя Даша ревниво посматривала в его сторону, — днем был почтовый самолет, она получила от дочери говорящее письмо, захватила с собой, чтобы послушать, но Букреев, видимо, не скоро собирался оставить патефон. Когда пластинка запела: «И целуются в уста возле каждого куста», Ровнякова сказала, сердито глядя на пластинку:
— Делать им нечего.
Потом она отстранила от патефона Букреева и положила на диск говорящее письмо от внука. Раздался, тоненький голосок:
«Дедушка и бабушка! Я маленький, поднимусь на стул. Целую вас, дедушка и бабушка. Приезжайте домой скорее, И привезите мне целины». Но вот голос сорвался, внучок начал всхлипывать и разревелся. Тетя Даша поставила пластинку еще раз. И когда внук снова начал плакать, по щекам у нее потекли слезы.
Букреев не любил, когда люди грустили. А сегодня ему особенно хотелось, чтобы всем было весело. Он решил отогнать уныние от Дарьи Трифоновны и, подшучивая, стал уговаривать ее выступить в концерте.
— Вон внук какие трели задает, — сказал он. — Это у него, наверное, наследственный талант.
Дарья Трифоновна, не разгадав намерений Букреева, смотрела на него некоторое время, а потом начала рассказывать о своем артистическом опыте, увлеклась и забыла о внуке.
— Собрала нас раз комендантша, — говорила тетя Даша. — Это было в клубе в Москве. Я там работала гардеробщицей… Собрала и обращается, значит, к нам: «Вот, девушки, будет у нас вечер, так на нем надо выступить с самодеятельностью, а за выступления премия будет — шерсть». Ну, думаю, можно. Только спрашиваю: с чем выступать? «Так, говорит, стих какой выучи, или песню спой». Дай, думаю, стих выучу. Нашел мне старик стишок небольшой. Принесла его к комендантше, говорю: «Посмотри, подойдет ли по политике?» Говорит: «Хороший». Я со стариком и выучила, сама-то не умею читать… Пришел тот вечер. Подружки мои испугались, отказываются и, понятно, ко мне: «Тетя Даша, выступи ты». Вышла я на сцену. А передо мной тоже разные стихи читали, а одна что-то такое длинное, еле дождались конца. Я так быстренько прочла свой стишок, и стали мне аплодировать. Тут из комиссии и говорят: «Надо ей дать премию, хорошо выступила».
Тетя Даша собиралась еще что-то рассказать, но появились по-праздничному одетые Валя Анисимова и Маргарита Ляхова.
Тут же вышел на улицу Калянс, с мокрыми, тщательно расчесанными волосами, с ярко красным клетчатым галстуком, и пригласил всех под крышу.
Гости входили в уютную, чисто побеленную, с занавесками на окнах, с крашеными полами комнату, с подчеркнутой заинтересованностью осматривали обстановку, желая сделать приятное хозяевам. Все задерживались у красивой, небесно-голубой детской коляски, в которой спала дочь Калянсов Машенька. Хозяйка квартиры Магда, стройная, выше Яна ростом, в легком платье, с аккуратно уложенной русой косой вокруг головы, улыбалась гостям счастливой улыбкой.