Стесин поморщился и начал говорить о значении для страны освоения целинных и залежных земель.

Но вот оратор перешел к делам «Степного», и люди, принявшие было безразличные позы, начали поворачиваться к столу президиума, задвигались табуретки, послышалось шарканье ног.

Денисов стал подмечать, как воспринимают речь коммунисты. Истомин, задумавшись, лениво барабанил пальцами по столу. Калянс сидел спокойно, только однажды легонько подтолкнул Битюгова, который совсем позабыл о своей обязанности вести протокол.

Стесин держался с холодной самоуверенностью, иногда повышал голос, жестикулировал, делал шаг вперед, точно собирался наступать.

— Хватит ли у руководителей совхоза сил исправить свои ошибки? — спросил оратор и, заметив, что Битюгов не записывает его речь, мягко сказал ему: — Вы пишите, в парторганизации должен быть документ.

Битюгов по-ученически склонился над бумагой. А Стесин, продолжая мысль, твердо заявил:

— Мы сомневаемся в этом… — и обвел взглядом коммунистов. Все были угрюмы.

Потом он говорил об овцах, которых отказались принять в «Степном», о медленных темпах строительства поселка…

— Кто желает взять слово? — спросил Калянс.

Но его вопрос потонул в общем гуле. Председатель, повысив голос, начал призывать к порядку. Одна часть палатки стихла, зато во второй шум усилился. Прошло несколько минут, пока собрание угомонилось. Калянс повторил вопрос. Теперь ответом на него было общее молчание.

— Не все сразу, по очереди, — пошутил Ян.

— Да у вас тут, как видно, всех зажали Истомин и Денисов, — снова заговорил Стесин. — А вы не бойтесь, выступайте, в обиду не дадим. Давайте, давайте, товарищи, смелее. Ну, кто первый?.. Райком партии резко критиковал товарищей Истомина и Денисова. А что им это? Им все равно, что выговоры, что благодарности. Нам очень важно услышать ваше мнение. Вы тут с ними работаете, вы их лучше знаете. Вот вы и подскажите, что райкому предпринять.

Пауза слишком затянулась.

— Кто желает выступить? — опять обратился к собранию Калянс.

Забыв попросить слово, поднялся Ананьев, прошел к столу и тихо, медленно начал говорить:

— Райком партии уже не раз критикует Истомина и Денисова…

Максим Александрович кивнул головой, сдержанно улыбнулся.

— Товарищ секретарь райкома, — продолжал Ананьев, — зовет нас к тому, чтобы мы помогли ему добиться освобождения их от работы… А я вижу нашу задачу в том, чтобы защитить товарищей Истомина и Денисова от необоснованных нападок… — Он опять остановился, передохнул и, точно бы поборов свою нерешительность, стал говорить громко, страстно: — Слышал ли кто-либо доброе слово от работников райкома об Истомине и Денисове? Нет. Нам только и твердят, что они и такие, сякие, и сухие, и немазаные.

По-рядам пробежал шумок. Ананьев это принял на свой счет, как протест против сказанных им слов.

— Я говорю так, как подсказывает мне совесть!

— Мы еще посмотрим, какая у вас совесть и что она подсказывает! — вырвался из шума звенящий голос Стесина.

— Это всего виднее товарищам, которые с ним живут и работают, — сказал необычно смело для себя бухгалтер Битюгов.

Калянс не без усилий восстановил порядок.

— Отсюда на них окрик, оттуда — окрик, — все более возбуждаясь, говорил Ананьев. — Приезжает одна комиссия — трах, бах — плохие руководители, другая — трах, бах — поставить о них вопрос, третья — бах, трах — привлечь к ответственности. Разве так можно работать? — Черные глаза Ананьева остановились на Стесине. — Вы оскорбляли Истомина. Да, я не оговорился. «Деньги платит государство» и прочее. А вы знаете, кто такой Истомин? Когда мы с вами, товарищ Стесин, извините, пешком под стол ходили, он с винтовкой в руках отстаивал Советскую власть. Нас с вами государство учило, а он в это время создавал первые совхозы в Сибири. В трудные годы борьбы с кулачеством он был секретарем волкома партии. Не по легким дорогам шел он… — Ананьев остановился, подумал. — Может быть, ни к чему это я говорю? Ладно, скажу другое: — Истомин и Денисов — опытные руководители. И коллектив их уважает…

Ананьев двинулся от стола, но, сделав несколько шагов, вернулся.

— Что касается меня, то я не приветствую действия товарища Стесина.

Стесин заметно побледнел.

— Надо написать в обком! — крикнул с места Битюгов.

— Это что же, коллективка? — возмутился Стесин.

Поднялся невообразимый гул. Теперь уже все говорили с мест, не прося слова.

Стесин забеспокоился. Он начинал раскаиваться в том, что сделал попытку обратиться за поддержкой к коммунистам совхоза.

Как к этой скандальной истории, разыгравшейся в «Степном», отнесутся обком партии, Романов? Он взял слово и сказал, заметно волнуясь:

— Я считаю, что собранию надо одобрить решение райкома. У нас есть обком, и если решение неправильное, то он отменит, ему это виднее. Я предлагаю голосовать за решение райкома.

— Голосовать? — переспросил Ананьев. — Не буду. — И замотал головой. — Нет, не буду. Не буду голосовать. — Он как бы уговаривал себя.

Однако приступили к голосованию. И тут Стесину пришлось испытать самую тяжелую за всю его жизнь минуту. Не поднялась ни одна рука.

— Подсчитывать нечего, — степенно заключил председатель собрания.

Но в это время ворвался в палатку с протянутой рукой запыхавшийся Горобец. Калянс, удивленно взглянув на инженера и растерявшись, упустил из виду, что Горобец беспартийный, сказал неуверенно:

— Голосование уже закончилось.

— Важное сообщение, — потрясая бумажкой, проговорил Горобец. — Я к товарищу Стесину. Только что получена телеграмма. Я ее зачитаю… «Совхоз «Степной», Горобцу. По вашему сигналу меры приняты. В целях оздоровления ненормальной обстановки, сложившейся в «Степном», предрешен вопрос об освобождении Истомина, а о действиях Денисова сообщено в соответствующие организации. Управляющий трестом Чекмарев…».

На лицах людей было недоумение, замешательство. Молчание длилось несколько минут. Первым нарушил его Стесин.

— Вот так-то, — сказал он как бы с сожалением. — То, что мы не могли решить здесь сами, решили за нас в верхах. Полагаю, что у нас хватит сил решить вопрос и о коммунисте Ананьеве, который своим демагогическим выступлением сбил с толку неопытных товарищей.

К нему возвращалась уверенность. «Без санкции обкома, — думал он, — Чекмарев не мог дать такую телеграмму. Значит, Романов разобрался, наконец, понял, что представляют из себя руководители «Степного», поддерживает его, Стесина».

Истомин так же, как Стесин, подумал, что без согласия обкома управляющий трестом не осмелился бы действовать столь решительно.

Быстрой размашистой походкой Семен Михайлович прошел по палатке и, очутившись на улице, громко и, казалось, с облегчением сказал:

— Наконец-то!

А на улице было так хорошо… В небе трепетно сияли звезды. На танцплощадке веселилась молодежь.

Зазвенел удалой голос запевалы:

Взвизгнув, умолкла гармошка.

— Спасибо второй бригаде за музыку! — крикнула и рассмеялась Валя Анисимова.

Семену Михайловичу было тоскливо и от веселой музыки, и от смеха беззаботно отдыхающих парней и девушек. Ах, юность, юность, ничего-то ты не знаешь о бедах пожилых людей.

Подходя к вагончику, он вздрогнул, услышав внезапный шорох, затем увидел, как девушка метнулась в сторону от парня… То была Маргарита Ляхова. Поблизости стоял Букреев.

Михаил и Рита весь день ждали свидания. Они встретились вечером у вагончика, который стоял в стороне от жилых домов, да и задержались тут.

Степь спала. Только огоньки машин отчетливо светились в темноте.

Миша нежно взял за руку Маргариту.

— Ты не боишься?