В тот же вечер пропагандиста разыскал взволнованный Куркыль.

— Тебе надо уходить от нас. Нанкергоу очень сильный шаман. Если он узнает, что я был у тебя, плохо мне будет.

Куркыль рассказал. Давно, когда шаман еще был молодым, на него напал в сопках огромный медведь. Началась борьба. Незаметно от медведя стала уходить сила и переходить к Нанкергоу. Наконец, обессиленный зверь упал, покатился с вершины сопки и налету рассыпался на части. Нанкергоу почувствовал данную ему свыше силу, но окончательно поверил в нее несколько позже. Однажды он шел по берегу моря. Волна выбросила к его ногам моржа. Нанкергоу попробовал поднять зверя, и тот оказался не таким уж тяжелым. Нанкергоу взвалил моржа на плечи и принес домой. Двенадцать женщин разделывали моржа, с большим трудом переворачивая его с боку на бок. Морж был очень большим. Теперь таких нет…

Верещагин задумался. Надо было действовать быстро и решительно, иначе хитрый шаман добьется своего. Лектор поспешно направился к жилищу шамана.

Оленеводы сидели кружком и, согласно обычаю, по очереди били в бубен и пели что-то тягучее и заунывное. Верещагин попросил бубен.

Люди приготовились слушать песню приезжего. Но он не стал бить в бубен, а громко сказал:

— Нанкергоу — обманщик!

С удивлением и ужасом посмотрели охотники на пропагандиста. Замер от неожиданности Нанкергоу. А Верещагин заговорил, кивнув головой в сторону шамана:

— Чтобы вы не замечали его обмана, он погасил свет и напустил дыма в яранге. Он вам говорит, что видит и слышит духов, но он хорошо знает, что в дыму вы не увидите даже собственных рук. Он говорил, что свалил медведя, унес большого моржа. Не верьте ему. Он даже меня не в силах поднять. Большой морж по весу равен десяти оленям. Нанкергоу врет. Ему не поднять даже вот того камня у входа в ярангу. Пусть попробует. А я подниму, но я не называю себя шаманом. Просто у меня больше силы. Давай же померяемся!

Верещагин направился к выходу. За ним — остальные. Последним вышел Нанкергоу и поспешно скрылся за ярангой.

— Видите, он сбежал, — сказал Верещагин, остановившись у камня.

Кочевники стали молча расходиться по ярангам. Они ждали несчастья, которое, как они думали, обязательно накличет на них шаман за то, что слушали приезжего.

После этого случая посрамленный шаман несколько дней не показывался на улице. Люди в стойбище осмелели. Они говорили друг другу:

— Ох и врет же наш Нанкергоу!

Шаман злился, грозил различными карами. Но Верещагин терпеливо объяснял людям, почему нельзя верить шаману, и жил в стойбище до тех пор, пока не убедился, что авторитет шамана окончательно подорван.

Собираясь в обратный путь, Верещагин захватил с собой решение жителей стойбища об объединении в товарищество по совместному выпасу оленей…

Давно это было. И теперь вот, когда Верещагин вновь едет по тундре, многое успевает перебрать в памяти.

Как-то он отправился на нарте в стойбище Майнагытхинского сельсовета. Был апрель. Стояла тихая солнечная погода. Собаки резво бежали по льду реки Анадырь, Лектор спешил к своим слушателям, чтобы рассказать им о предстоящем празднике Первое мая и доставить литературу. На второй день лектор достиг устья реки Великой. Дальше путь пролегал по тундре. Яркое солнце, какое бывает на Севере ранней весной, местами растопило снег. Продвигаться на нарте стало тяжело. Верещагин распрощался с каюром, с походным мешком двинулся в путь пешком.

Дорога оказалась нелегкой. Сумка из оленьей шкуры тяжело давила на плечи. Сапоги из нерпичьей кожи быстро промокли. Когда стемнело, уставший путник присел на сумку и задремал. С рассветом он снова пошел.

На четвертые сутки ему встретилось одинокое жилище оленевода. Верещагин впервые за время пути попил чаю, просушил одежду, отдохнул на мягких оленьих шкурах. До сельсовета оставалось еще около ста километров. Оленевод предложил Верещагину задержаться, так как приметы предвещали пургу. Но он отказался.

К вечеру пурга разыгралась. Мокрый снег слепил глаза, закрывал дорогу. Тяжело передвигая ноги, лектор продолжал путь.

Порой, выбившись из сил, он останавливался на несколько минут и затем шел дальше. Чтобы не уклониться от взятого направления, он проверял, с какой стороны крепче порывы ветра. Когда начиналась пурга, ветер сильнее щипал правую щеку, значит надо было придерживаться того же направления…

Пурга стихла на третий день. Но сил уже оставалось мало. В долине небольшой речушки Верещагин увидел кустарник. Наломав ветвей, он сделал себе постель, улегся и мгновенно уснул.

И все же вскоре он достиг Майнагытхина. Там он отдохнул, провел беседу, оставил литературу и пошел дальше. Ему надо было побывать еще в девяти стойбищах…

Осенним непогожим вечером мы встретились с Верещагиным в Анадыре в окружкоме партии. Он вошел в кабинет, где сидел секретарь окружкома, и, протянув ему крупную обветренную руку, сказал:

— До свидания. Завтра ухожу в тундру.

— Ты сказал «уходишь». Почему уходишь? — выделяя последнее слово, спросил секретарь окружкома.

— Что же делать? — неопределенно ответил Верещагин. — Ноги, пожалуй, не подведут. Я возвращусь к оленеводам налегке…

В его ответе прозвучали нотки плохо скрываемой на что-то обиды. Это уловил секретарь окружкома.

— Вот что: прощаться зайдешь завтра, — сказал секретарь, поднимаясь со стула. Верещагин постоял недолго, словно соображая что-то, потом повернулся и легкой походкой охотника направился к выходу.

А секретарь окружкома заметил:

— Он на нарте почти полсвета объездил. Теперь он вернулся из далеких стойбищ. Оказалось, туда не полностью завезли товары. Видимо, работники «Чукотторга» подвели… И вот Верещагин хочет возвратиться в тундру пешком.

Утром было созвано заседание бюро окружкома партии. Там решили все вопросы, поставленные Верещагиным. В тундру направляли мануфактуру, мыло, простыни, школьные принадлежности. Вместе с лектором решили послать массовика, фельдшера и киномеханика с передвижкой. Верещагин остался после заседания, чтобы распрощаться с секретарем окружкома.

— Доволен? — спросил секретарь.

— Доволен.

— Через месяц пойдет в верховья Анадыря катер, вот и прихватит вас со всеми пожитками.

— Ну, нет. Мне нужно идти, — возразил Верещагин.

— Опять идти?

— Ждут там меня. Вот мне бы чайку немного захватить, и я пойду, а то люди скучают по чаю. А остальные товары пусть идут катером.

…Теперь Верещагин находится в одном из самых отдаленных уголков Чукотки, — в Восточной тундре, куда зима приходит на несколько месяцев раньше, чем в другие районы. Там лежит глубокий снег. И вновь представляется знакомая картина. Нарта, бегущая по тундре. Коренастая фигура пропагандиста-чукчи.

В стойбище Белом, где мы сделали остановку, пробираясь на ярмарку, пришел в нашу палатку охотник Матлю, сел на пол и с таинственной важностью протянул мне темную тетрадь с заголовком «Словарь», нацарапанным гвоздем на кожаной обложке.

— Вся моя жизнь записана в ней, — сказал Матлю.

Посидев немного, он ушел в свою избушку, где временно обитал, наблюдая за поведением песцов на промысловых участках.

День назад, после очень интересной беседы с Матлю, я попросил его написать автобиографию.

Я просил Матлю написать рассказ о своей жизни, а вместо этого получил тетрадь, страницы которой наполовину были заполнены изображениями клыкастых моржей, оленьих рогов, какими-то палочками и крестами.

Перелистывая принесенную мне тетрадь, вспоминаю беседу с Матлю, когда он, с трудом подыскивая нужные ему слова, рассказывал мне о своем прошлом.

— Отец мой всю жизнь проработал у чужого человека, у которого был свой вельбот и много оленей. Мать моя умерла, и мы с отцом жили без хозяйки. Плохо было в нашей яранге. Пятнадцати лет я кое-как стал охотником, отец постарел и уже не мог таскать ружье, ходить на лыжах и грести веслами.

— Когда мне стало восемнадцать лет — мы жили плохо, и когда мне стало двадцать лет — мы тоже жили плохо. У нас не было хорошего ружья, чтобы охотиться на моржа, и не было капканов, чтобы промышлять песца, и мы были очень одиноки, потому что голод не имеет друзей.