Может быть, случайно доставшаяся Матлю тетрадь, в которую он стал заносить свои наблюдения еще тогда, когда на Чукотке не было своей письменности и любая запись велась условными значками, была его единственным другом. К ней он обращался в тяжелые минуты своей жизни.

Вот эта вьющаяся линия, что устремилась в угол листа, должно быть, изображает речку, около которой Матлю пас оленей. А кружки — это сопки, за которыми прятался охотник от пурги. Посредине листа изображена яранга, а рядом, у самых стен ее — перечеркнутый крестом морж. Около оленьих голов нарисовано несколько палочек, по которым можно определить, что невелико было стадо у Матлю. Тут же крестики. Очевидно, от бескормицы погибали олени. На одной из страниц кресты стоят около изображений человеческих фигур. Их много, этих крестов…

Я перебираю потрепанные по углам листы тетради.

— Однажды весной, — рассказывал Матлю, — когда море уже крошило льды, мы пошли промышлять нерпу, чтобы хоть немного добыть мяса. Но море оказалось недобрым. Оно оторвало льдину и унесло нас далеко от своего селенья. Только трое из шестнадцати спаслись…

Я представляю себе, как Матлю вернулся в свою холодную ярангу, один, так как отец его навсегда остался в море; как плакал он и рисовал в своей тетради большую могилу.

Но вот страницы этого необычного дневника начинают меняться. Вместе с рисунками появляются отдельные слова. Это приехавший в село учитель помог Матлю изучить буквы. Как же, должно быть, радовался охотник каждому новому слову! Как, должно быть, гордо билось его сердце при виде фразы, написанной своей рукой!

«Вперед», «Полет», «Весна» — пишет Матлю, и рядом перевод этих же слов на эскимосский язык. Дальше идут целые выражения: «Слишком рано», «Началась долгая полярная ночь», «Солнце взошло». Листая страницы, я вижу, как постепенно рисунки вытесняются словами. И мне уже не надо напрягать память, чтобы восстановить рассказ Матлю, я свободно читаю словарь, страницы которого — увлекательное повествование о жизни охотника… Внимание невольно задерживается на листе, половина которого оставлена чистой. Здесь лишь один столбец русских слов. Перевода нет. «Мотор», «баня», «окно», «соревнование»… Этих слов не было в эскимосском языке. Не было этих слов, не было этих понятий.

Растет Матлю. Вот он пишет о том, что он теперь большой человек в колхозе; отвечает за организацию промысла пушного зверя. И сыновья его — большие люди: один стал мотористом, а другой заведует маяком. Колхоз приобрел движок, и жилища колхозников осветились электрическим светом.

На последнем листе своего дневника Матлю записал: «Бумаги не хватает, чтобы выразить радость души».

Было это в октябре 1943 года. В маленькой, с низким потолком комнате секретаря райкома жарко горела буржуйка, на которой, клокоча и пыхтя, кипел чайник. Комнату освещала большая, подвешенная к потолку лампа. Было душно. Клубился густой дым табака. Собравшиеся здесь выкурили не одну трубку и цигарку.

Секретарь райкома стоял, почти упираясь головой в потолок.

— Серьезное дело-то, Напаун, — сказал он и посмотрел на смуглое, скуластое лицо каюра.

Напаун — опытный каюр. Он изъездил много дорог. Пожалуй, никто лучше его не знает тундру. И уж, конечно, никто не может так быстро ехать и так легко, как он, бежать за нартами… Когда его позвали в райком, он подумал, что надо, должно быть, кого-то срочно везти в командировку.

Дело было такое. Окружком сообщил радиограммой о том, что к порту Провидения дней через двадцать подойдет судно, которое повезет фронтовикам подарки Чукотки. Судно долго задерживаться не может, поэтому подарки надо возможно быстрее доставить из сел и стойбищ в порт. Работники райкома собрались, чтобы решить, как лучше перевезти одежду и перегнать табуны оленей, давно выделенных охотниками для Советской Армии. Сошлись на том, что надо снарядить нарочного, который возможно быстрее оповестил бы население о подходе судна.

— Давай прикинем, — говорил секретарь райкома, обращаясь к каюру, — за сколько дней можно объехать наши стойбища, если ехать очень быстро?

— Ой, брат ты мой, не знаю, — поспешно ответил Напаун, удивленный таким вопросом.

— Да ты не торопись. Это дело такое, что надо рассчитать. Ты же был во всех стойбищах…

— Во всех, брат, был.

— За тридцать дней надо бы объехать, — сказал секретарь райкома и с надеждой посмотрел на каюра. — Можно это сделать?

Напаун подумал немного и ответил неопределенно:

— Наверное, можно… А может быть, и нет.

— Это как же?

— Какие будут собаки, какая погода.

— Да понимаешь ли ты, как это важно, — сказал секретарь райкома, — армия ждет от нас помощи!

Напаун все хорошо понимал.

Он сам подготовил для фронтовиков несколько оленей, хорошую кухлянку, шапку и торбасы и давно ждал случая, чтобы отправить их.

— Не дойдут собаки. Никакие собаки не дойдут… — сказал тихо Напаун.

— Ехать придется на перекладных. Председателям сельсоветов мы напишем такую бумажку, чтобы они беспрепятственно заменяли собак и снабжали их кормом.

У каюра от напряжения лоб покрылся испариной. Он хотел как можно быстрее совершить поездку, и в то же время боялся, как бы не ошибиться.

— Если везде будут менять собак, — взвешивая слова, сказал он, — то за двадцать семь дней, думаю, можно объехать.

— Можно ли, однако? — усомнился секретарь райкома.

— Думаю, можно.

Райкомовцы начали говорить между собой, а Напаун сидел с таким видом, будто беседа к нему уже не относилась. Поэтому несколько неожиданно прозвучал его голос, когда он воскликнул:

— Ой, брат ты мой, я думаю, можно доехать за двадцать пять дней.

— Подожди, — резко сказал секретарь райкома, — до Мшистого ты добирался двенадцать суток, оттуда до Пятистенной — пять, а там Апуха да Белый Рог. Как же ты доедешь за двадцать пять дней?

— Можно доехать, — упрямо повторил каюр и вытер лицо подолом камлейки.

Работники райкома стали советоваться о том, кого лучше послать в порт для приемки грузов от охотников. Напаун сидел, склонив голову и сосредоточенно смотрел на носки своих новых сапог. Потом он смущенно обратился к секретарю.

— Слушай… можно доехать за двадцать три дня. Если поеду я.

— Хорошо, Напаун! Постарайся как можно быстрее. Ты опытный каюр, и мы надеемся на тебя. Тебе везде будут давать пищу и новых собак.

Секретарь райкома пожал каюру руку.

Вернувшись из райкома, Напаун прикорнул немного перед дорогой, потом распрощался с женой и детишками и вскочил на нарту.

Напаун гордился оказанным ему доверием, и теперь, сидя на нарте, думал о том, что если будет и дальше хорошая погода, то он постарается вернуться быстрее, чем обещал.

Собаки, понукаемые каюром, неслись изо всех сил. Довольный их бегом, Напаун представлял себе, как подарки, собранные охотниками, повезут на фронт. Сначала судно доставит их во Владивосток — город, в котором Напаун никогда не бывал и о котором судил только по рассказам. Во Владивостоке подарки погрузят на поезд. Что такое поезд — Напаун знал тоже только понаслышке, поэтому он не очень доверял этому транспорту. Имея хороших каюров, да хорошие собачьи упряжки, может быть, лучше было бы везти подарки нартами… С таким обозом обязательно послали бы его, а уж он-то постарался бы. Напаун рисовал себе картину, как он раздает подарки бойцам, и им овладевало волнение.

Начиналось полярное сияние.

На розоватом небосводе заполыхали синие, зеленые и красные полосы огня, словно махала крыльями сказочная жар-птица. На какой-то миг краски гасли и опять вспыхивали и полыхали.

Забыв о собаках, которые по-прежнему бежали отлично, Напаун отдался мечтам. «Может быть, подарки, — думал он, — попадут его землякам, которые вместе со всей Советской Армией отважно сражаются с ненавистным врагом». Он представил себе на минуту эскимосского художника Вуквола и летчика-чукчу Тимофея Елкова, о которых доходили вести как о мужественных, много раз отличившихся воинах.