Я давно знаком с Сергеем Павловичем и его семьей. Поэтому разговор идет у нас непринужденно — о прошлом совхоза, о делах сегодняшних, о будущем, о разного рода личных волнениях и планах.

— Подойди, Павлик, — подзывает Лычагин сына и говорит: — Отлично кончил первый класс. Если так будет учиться дальше, может стать хорошим комбайнером, заменит отца.

Я смотрю на крупную руку, которой от гладит по голове сына, спрашиваю:

— На комбайне, пожалуй, уже не работник теперь?

— Зачем же? Собираюсь, — поспешно отвечает Сергей Павлович и говорит сыну: — Иди, Павлик, на улицу. — После этого с минуту молчит. — Сказать правду, — снова начинает он, — сплю и вижу комбайн среди хлебов, а себя — на мостике у штурвала. Но самому косить пшеницу, видно, не придется: большое хозяйство в руках.

— Трудно управлять таким хозяйством?

Лычагин пожимает плечами:

— Но не отступать же? — Он достает из кармана письмо: — Почитайте.

Письмо дает знать, что Выставка достижений народного хозяйства СССР любезно приглашает моего собеседника выступить перед экскурсантами с лекцией «Экономическая эффективность раздельной уборки зерновых».

— Видали, что делается, — говорит Сергей Павлович. — А какой я лектор с семиклассным образованием?

— У вас богатый опыт.

— Этого теперь мало. Даже со стороны видно. Вот приглашают на два года учиться в сельскохозяйственном институте…

Во второй половине солнечного душного дня мы выехали из поселка. Лычагин ехал со мной в Орск, чтобы договориться с заводами о выполнении некоторых заказов совхоза… Осталась позади центральная усадьба, и перед нами расплеснулся желтый океан пшеницы. Мой спутник молчал и глядел в стекло машины. Может быть, вспомнил он, как пробирался в первый раз к Тоболу, может быть, думал он о годах, прожитых им на целине. А вспомнить было о чем. За эти годы выросло на далеком Тоболе большое хозяйство, засевающее теперь 50 тысяч гектаров земли; год от года крепнут и целинные сверстники «Восточного». Ожили вековые пустоши, поднялись на них степные городки и там, где раньше еле виднелись в траве изломанные верблюжьи тропы, легли прямые и строгие рельсы железной дороги. Для самого Лычагина эти годы были порой вдохновенного творческого труда, расцвета сил, стремительного роста. Здесь он стал крупным хозяйственным руководителем, здесь вступил в партию, на целине удостоен высокого звания Героя Социалистического Труда.

— Я смотрю так, — раздумчиво сказал Лычагин, — когда много хлеба, будут в достатке и все другие продукты. А раз так, то и жизнь красивее, и люди улыбаются, и дело спорится, — значит, и страна сильнее. Стоило разжигать костры на целине!

— Сколько же дали хлеба вы со своими помощниками?

Лычагин подсчитал. Получилось, что его агрегат намолотил 320 тысяч пудов. Это 320 вагонов, 5 железнодорожных составов.

Машина поднялась на высотку. Внизу лежал рабочий Орск с частоколом заводских труб, с протянутыми вверх железными руками башенных кранов, с четкими кварталами жилых домов. С другой стороны виднелись раскинувшиеся до горизонта спелые нивы.

— Чей этот дом?

— Стрыгиных.

— А этот?

— Стрыгиных.

— Тот?

— Тоже Стрыгиных.

Целый квартал! Дома с верандами, палисадниками, аккуратными заборами.

Это — сегодня.

А память перебрасывает в пору ранней весны 1955 года. Целинный совхоз «Озерный» только становился на ноги. Не было тогда здесь ни широко раскинувшегося квартала Стрыгиных, ни клуба, ни парка, ни детского сада. Там и тут лепились землянки и шалаши, стояли вагончики да очень немногие щитовые дома.

Холодным, ветреным днем, когда на озере Жеты-Коль жестко шумел сухой тростник, будто роптал на кого-то, мы шли по поселку. Нас остановил детский плач. Оглянулись: неподалеку стоял небольшой шалаш, сложенный из высоких снопов камыша. Мальчик лет трех был в шалаше один, он плакал. Мы зашли в ближайший дом и сказали об этом женщине, хлопотавшей по хозяйству. Та, накинув на плечи платок, пошла за мальчиком.

— Чей он, где его мать?

— Внук Александра Ивановича Стрыгина, — ответила женщина и сказала, словно жалуясь: — Так каждый день. Чуть свет — вся семья на работе. Мать забежит, покормит малыша, и он снова один.

— Зачем же так, что за нужда?

— Видите ли, старшему Стрыгину поручили совхозный огород. Огород большой, а людей не хватает. Вот и пришлось ему поднимать на это дело своих дочерей и снох. А дети остаются без надзора.

В совхозе никто не удивлялся этому. Секретарь партийной организации, выслушав нас, сказал о Стрыгиных:

— Неугомонные, жадные до дела люди. Для них не существует слова «не могу». И кого из них ни возьми — мастера на все руки. Красивая семья!

С Александром Ивановичем тогда встретиться не удалось. Снова в совхозе мы оказались, когда шло к концу прекрасное, полное строительного азарта и пафоса становления, горячее трудовое лето целины. Поспел первый урожай овощей, выращенных Стрыгиным, вытянулись посаженные весной по его доброй воле деревья в парке. Заметно раздался вширь поселок, и над его шиферными крышами курились дымки. Не было шалаша на берегу озера, на его месте стоял просторный дом.

Хозяин дома Александр Иванович Стрыгин, крепкий человек, с седыми волосами, в кирзовых сапогах, в зеленой сильно выцветшей гимнастерке с пустым правым рукавом, подоткнутым под ремень (руку у него оторвало осколком снаряда на войне), рассказывал, что приехал из Ставропольского края, где работал в старом — все в садах — давно сложившемся хозяйстве.

— Двинулись люди на целину, и я на старости лет покой потерял, потянуло на просторы. Написал директору «Озерного» — он тоже из Ставрополья и хорошо знает нас — так, мол, и так, наслышан, что много у вас земли и работы, что не возражаю переселиться в целинный совхоз всей семьей. Директор ответил: с радостью приглашаю, но на первых порах будет трудно, ордер на квартиру не обещаю.

— Собрал семейный совет, — продолжал Стрыгин. — Дети говорят: «Мы на ордер рассчитывать и не будем, сами построим дома». Приехал я поначалу на целину с двумя сынами — Николаем и Владимиром. Земли, смотрю, трудись не ленись. И взялись мы за дело. Работали в поле и строили землянки. Тогда и камышовые «хоромы» возвели. Потом приехала к нам из Ставрополья вся семья.

Пока шел разговор, с улицы входили один за другим дети Стрыгиных, Александр Иванович представлял их. Назовет имя и — «шофер», «комбайнер», «тракторист», «огородник». До сих пор мы знали семейные уборочные агрегаты, а тут целый семейный участок, что ли… Александр Иванович доволен своей семьей. Нет-нет да и скажет кому-либо слово сдержанной похвалы.

В комнату вошел младший сын Александра Ивановича — Владимир.

— Этот у нас незаконный прицепщик, — сказал, довольно улыбаясь, Стрыгин. — Ему 14 лет, приказом не оформляют, так он тайком работает. Уж очень хочет быть трактористом. Учится в средней школе…

С кухни пришла хозяйка Агриппина Степановна — высокая, полная казачка. Она тоже работает вместе с Александром Ивановичем в огородной бригаде.

— Можно сдвигать столы, — сказала она и снова ушла на кухню.

Стрыгины отмечали день рождения зятя, который служил в армии. Удивительным мне показалось: как это заочно будут чествовать человека… Застолье собралось большое: сыновья, дочери, зятья, снохи, племянники. Александр Иванович спросил, все ли послали телеграммы имениннику. Потом попросил тишины и обратился с такой речью: «Скоро наш именинник заканчивает службу, — сказал он. — Думаю, к его приезду надо подготовить подарок, а подарок такой — построить ему общими силами дом. Кажется, так по-хорошему, по-родственному полагается?» Главу семьи все дружно поддержали. И мне уже не казался больше странным повод для семейного торжества, какое устроил Стрыгин…

Сегодня у озера Жеты-Коль стоит хороший степной городок. Один угол его занимает квартал, который зовут здесь стрыгинским. Шесть завидных — не наглядишься! — домов. Нелегко их было поднять! Бывало, гвоздя не найдешь. Основными строительными материалами, были камыш, саман да ящики из-под консервов.