— Случалось, — говорит Стрыгин, — раздеться некогда было, спали в одежде. Но верили мы: устроится на целите жизнь.

Но зато как окупился их труд! Дома светлые, свободные, обставлены хорошей мебелью. Поработают как следует люди, но в уютном жилище и отдохнут хорошо. И чувствуют они себя на новой земле не временными, а постоянными жителями. Относительно этого Стрыгин говорит: «Наша семья пустила на целине глубокие корни». И, добавим от себя, быстро растет.

Месяца два назад я оказался вместе со Стрыгиным в поезде степной узкоколейки. Он встретил на станции родственников, приехавших в гости, и возвращался в совхоз. С ними были его старший брат — совершенно седой человек и племянник — железнодорожник. Тут же семья: муж, жена и ребенок. Александр Иванович кивнул в их сторону:

— Тоже племянник, механизатор. Я позвал его с семьей в наш совхоз навсегда.

Приехал в «Озерный» из армии зять Стрыгиных и поселился в новом доме, построенном для него родственниками. Подросли дети и внуки. «Незаконный прицепщик» Владимир достиг совершеннолетия и стал законным и притом замечательным трактористом. Как же радовался он, когда доверили ему управлять машиной! Успел он и вечернюю школу закончить да вдобавок еще и курсы шоферов. Не одна уже свадьба сыграна в стрыгинском квартале, появились у Александра Ивановича и Агриппины Степановны целинные внучата.

Мы сидим в гостеприимном доме старших Стрыгиных.

— Помните, — говорит Александр Иванович, — как весной 1955 года вы видели моего внука в шалаше? Смотрите, какой вымахал!

Я хорошо помню мальчика, плачущего в шалаше, помню землянки и палатки без света… Во имя чего же Стрыгины сознательно обрекли себя на лишения? Почему Александр Иванович, человек, как говорят, пенсионных лет, сменил благодатную сторону южную на трудную жизнь новых земель? Романтика захватила? Не по возрасту. Погоня за «длинным рублем»? Нет. Он и до того жил со своей семьей безбедно. Стремление прославиться? Не подходит для скромного Стрыгина. Что же тогда?

И тут подал голос москвич, тоже гость Стрыгиных. Рассказ о шалаше ему напомнил другое. Однажды в Москве в ресторане он оказался невольным свидетелем юношеской пирушки. Угощал парень, получивший звание инженера. Не без гордости он объявил компании, что может пропить три тысячи, которые ему выделил отец, чтобы «обмыть диплом». Подвыпив, он начал хвастаться связями, тем, как счастливо ему удалось отвертеться от провинции. «Работы в столице пока для меня нет, — говорил он, — но ведь мне никто и не наступает на горло».

Сила контраста была потрясающей: плачущий ребенок, оставленный матерью-работницей в шалаше, и тунеядец-кутила в ресторане.

Стрыгин некоторое время молчал, а потом сказал убежденно:

— Не выйдет человека из того шалопая. Жизнь без работы? Нет, то не жизнь. — Он еще помолчал и вдруг спросил: — Знаете, я из-за чего поехал на новые земли?.. Чтобы дети мои не стали такими, как тот с дипломом, что пировал в ресторане.

Помедлив, Стрыгин продолжал:

— Родить человека — дело не хитрое, но пока выведешь его в настоящие люди!.. Я так думаю: в труде, в борьбе с трудностями человек становится Человеком. Поэтому я и решил переселиться на новые земли. Конечно, я знал, что переезжать с такой семейкой, как у меня, нелегко. Сам я в таких годах, когда люди ищут покой, но из-за детей должен был переехать. В совхозе, где мы жили, все давно уже налажено, я бы сказал, создалась изнеженная обстановка для молодежи, да и простора нет — негде развернуться в полную силу человеку. Вот я и решил передвинуть своих детей, для их же пользы, в более суровые условия, на целинные просторы, к большому делу.

Стрыгин, как мужественно любящий детей отец, готовит своих сыновей к большому полету. Сердцем воспринявший дух времени, не говоря на этот счет громких фраз, он воспитывает стойких строителей новой жизни. И как замечательно в данном случае личное переплетается с общественным! Когда Стрыгин говорит о своих детях, то прежде всего речь ведет об их трудовых успехах и, следовательно, неизбежно о делах на производстве.

Любо ему, когда рано утром перед трудовым днем у его домика, словно на парад, собирается вся его рабочая семья. 18 тружеников!

И любо ему, когда та же семья собирается вечером после рабочего дня у отцовского стола, как на доклад к самому заслуженному из Стрыгиных. Люди много работали, как вчера и третьего дня, как все эти месяцы и годы. Они устали, но удовлетворены делом своих рук. Они принесли радость в семью, где человек оценивается высокой мерой труда и где поощрение старших завоевывается стараниями на производстве…

Немало Стрыгины вспахали и засеяли земли, немало вырастили картофеля и овощей, немало убрали и увезли на элеваторы хлеба… Они принесли радость многим.

В маленьком селе Киндели, Мустаевокого района, отрезанном десятками километров от железной дороги, большой праздник. Сюда пришла радостная весть о присвоении звания Героя Социалистического Труда комбайнеру Кинделинской МТС бывшему воину Советской Армии Сергею Степановичу Тертичному. Колхозники Кинделей и окрестных сел, механизаторы чествуют своего прославленного земляка, удостоенного заслуженной правительственной награды.

В связи с торжественным событием в селе состоялся митинг, на котором выступали товарищи по работе и друзья Сергея Степановича. Они тепло поздравляли его, желали успехов в труде, здоровья, счастья. В домик Сергея Степановича заходят соседи, чтобы лично поздравить героя, говорят ему простые, идущие от сердца добрые слова, Слова привета несут в далекие Киндели телеграфные провода из разных концов страны.

Страна отметила заслуги рядового солдата труда в тяжелой битве за хлеб. Понятно, такая весть не могла не взволновать хлебороба. Захотелось оглянуться на пройденный путь, вспомнить в этот холодный январский день жаркую пору минувшей осени, когда решался исход борьбы за урожай.

И когда в селе чествовали героя, мне тоже вспомнились дни горячей осенней страды, когда впервые привелось встретиться с неутомимым тружеником, отличным мастером своего дела, скромным, хорошим человеком Сергеем Степановичем Тертичным.

…Открытое поле. С безоблачного неба светит знойное оренбургское солнце. Горячий ветер дует без отдыха откуда-то из степных просторов. По широкому, как море, полю идет комбайн. На его мостике Сергей Степанович Тертичный — энергичный, деятельный человек с лицом, огрубевшим и черным от жары и ветров. Солнце нещадно палит, ветер не освежает, а обжигает тело, бросает в лицо пыль и полову. Трудно, очень трудно приходится комбайнеру Хорошо бы отдохнуть в тени, освежиться холодной водой смыть с себя пот и пыль. Но комбайн идет. Он не останавливается и тогда, когда приближается автомашина: разгрузка зерна производится на ходу.

— Скоро освободится комбайнер? — спросил я у бригадира, находившегося около полевого вагончика.

— Как это «освободится»? — удивился тот, помолчал и сказал: — Вот как появится бензозаправщик, тогда и трактор и комбайн остановятся минут на двадцать… А так Тертичный все время на мостике.

Мне надо было побеседовать с комбайнером, и я поднялся на мостик.

— Сергей Степанович, могут ли ваши помощники некоторое время обойтись без вас?

— Если нужно…

— Нужно.

Он останавливает комбайн и, живо блеснув глазами, напутствует помощников:

— Вот что, друзья, отдыхать некогда, никаких остановок. Закончим уборку, тогда отдохнем да еще и пир устроим.

Опираясь на костыль, Тертичный спускается с мостика и говорит уже мне:

— Хлеба тяжелые, и за штурвалом я больше стараюсь быть сам. Все время приходится наблюдать за движением комбайна, следить, чтобы не было потерь, чтобы правильно копнилась солома.

Мы едем на усадьбу МТС через поля, ощетинившиеся желтой стерней. Жатва заканчивается. Встречаются огромные, точно золотые холмы, бунты зерна. Комбайнер удовлетворенным взглядом смотрит вокруг. Наверно, хорошо у него на душе. В бунтах есть и намолоченный Тертичным хлеб. Этот хлеб пойдет на трудодни колхозникам, в пекарни, в магазины и столовые городов, в резервы государства.