— «Молния» пошла. Может, мать и успеет приехать…

— Очень хорошо. Молодец, Калош, — отозвалась Зарринтач. Она вела уже себя в этом доме, как свой человек, как член семьи. Она даже чуть-чуть подмигнула. — Этот Калош стоит сотни пар сапог. Он такой исполнительный…

— Да, да, — подхватил Муртузов, потирая по своему обыкновению руки. Очень хорошо, очень.

Мехман не отрывал глаз от пылающего лица Зулейхи. Он не знал, чем ей помочь, и сейчас почувствовал, как она ему дорога. Среди всех этих шумных людей, так бесцеремонно ворвавшихся в его семейную жизнь, он чувствовал себе сбитым с толку, одиноким. Что им надо от него? Когда они успели так полюбить его Зулейху? С подозрением посмотрел он на всех, и в душу его закралось сомнение…

Была уже полночь. Шехла-ханум сладко спала, разметав руки на мягкой постели. Раздался долгий звонок. Она шевельнулась, зевнула, прислушалась. Звонок не стихал. Шехла встала, накинула свой роскошный халат и осторожно пошла к двери.

— Кто там?

— Телеграмма- «Молния». Откроите!

— Откуда? — испуганно спросила Шехла, и ее желтая, как шафран, кожа на помятом лице побледнела под синим светом, пробивавшимся через застекленную наверху дверь.

— Откройте, телеграмма Мамаевой.

Озноб охватил тело женщины, она плотнее укуталась в халат и открыла дверь. Прочитав телеграмму о болезни дочери, она не могла больше уснуть от беспокойства. Рано утром она подняла на ноги работницу и велела приготовить все, что надо, в дорогу. Сестра ее — секретарь института достала ей билет на первый поезд. В тот же день Шехла-ханум выехала в район.

На вокзале ее встретил Муртузов.

— Если не ошибаюсь, вы — теща Мехмана? — спросил он осторожно.

— Да, да. Я. А что?

Муртузов назвал себя и взял чемодан. Шехла-ханум неохотно выпустила из рук чемодан. Но Муртузов льстиво улыбнулся.

— Не беспокойтесь… Я донесу…

— Как состояние моей дочери? Вы не знаете? — стала расспрашивать Шехла-ханум по пути.

— Ей лучше… Немного тосковала. Мы попросили прокурора подать вам телеграмму.

— Почему же «молния»? Притом ночью, так поздно. У меня чуть-чуть не было разрыва сердца… Ночью получить «молнию»!

— А это для того, чтобы ускорить ваш приезд. Я лично поручил нашему курьеру отправить «молнию». ВВдите ли, я заместитель Мехмана. Мы вообще живем, как одна семья. Я и моя жена Явер с утра до ночи не отходили от постели Зулейхи-ханум. И вообще, откровенно говоря, она соскучилась по вас. И мы хотели повидать вас, познакомиться…

Но Шехла-ханум твердила свое:

— Эти волнения отражаются на сердце. Вдруг поздней ночью услышать за дверью голос почтальона…

— Зулейха-ханум рыдала. Она кричала «мама». Так хотелось порадовать ее, бедняжку…

— Она у меня выросла очень избалованной, очень.

— Кому же побаловать ребенка, если не родной матери.

— Да, если тебя не ценят, то и на капризы твои не обратят внимания. Шехла-ханум громко вздохнула.

— Это верно, — подтвердил Муртузов, поняв Шехла-ханум с полуслова. Какое уж тут баловство? Свекровь у нее любит ворчать…

— Что можно ждать от такой простой женщины? Шаркает, небось, своими чувяками, и все…

— Уже больше месяца как она уехала в Баку…

— Вот об этом-то я хотела сказать! Мы, наивные, послали ее с детьми в район, чтобы она следила за их здоровьем. А она? Вместо того, чтобы подправить бровь, выколола, как говорится, глаз.

— Конечно, старуха немного отсталая, необразованная, — попытался заметить Муртузов. Шехла-ханум бойко подхватила:

— Если бы она не была отсталой, если бы она знала да видела жизнь, которой живут интеллигентные люди, то поставила бы мою Зулейху вместо зажженной свечи на середине стола и кружилась около нее мотыльком.

— Валлах, мы все точно так и делаем, как вы говорите, днем и ночью кружимся подле Зулейхи-ханум, как мотыльки. — Муртузов заискивающе улыбнулся. — Горим, пылаем, но не отходим от нее. На каждый стон Зулейхи-ханум жена моя Явер пять раз отзывается: джан, я жизнь свою в жертву принесу тебе.

— Спасибо вам за это.

Воодушевленный этой беседой и одобрением Шехлы Муртузов без труда дотащил чемодан к машине. К вечеру они прибыли в районный центр, и Муртузов отвел приезжую на квартиру прокурора. Они поднялись по лестнице. Шехла-ханум при виде дочери, лежащей в постели, зарыдала, начала ломать руки. Зулейха прижалась к матери и тоже расплакалась. «Ничего, моя девочка, при мне тебя никто не обидит», — стала успокаивать ее мать.

Вскоре обе утерли слезы и довольно весело стали болтать. Шехла-ханум выложила все бакинские новости, все сплетни про общих знакомых.

Пришел врач, измерил температуру больной.

— Ровно тридцать семь, — с удовлетворением сообщил он. — Посмотрите, какие чудеса! Нервная система успокоилась, и температура упала.

— Большое спасибо вам, доктор, — поблагодарила Шехла-ханум. — Вы спасли моего ребенка. У Зулейхи всегда были слабые нервы.

— Да, нервы, лечение всегда надо начинать с укрепления нервной системы…

— Может быть, я ее избаловала. Но я, — Шехла-ханум сделала ударение на этом слове: — я для нее ничего не жалела.

— Я догадывался. Именно поэтому, чтобы успокоить нервы больной ханум, я посоветовал вызвать ее мать. Вы должны быть всегда с нею, нельзя ее оставлять…

— Да, да, скажите маме, доктор, чтобы она меня не покидала. Я буду вам так благодарна. — Зулейха признательно улыбнулась доктору.

Тот расправил свои пышные усы.

— О, как воины стоят на страже, так мы должны оберегать нервы человека.

С этого дня в доме стало шумно и весело. Шехла-ханум болтала с дочерью. Явер Муртузова усердно ухаживала за гостьей, восхищалась ее платьями, всплескивала руками, бегала взад и вперед по лестнице, выполняя различные поручения. Зарринтач совсем забросила свой детский сад, уверяя, что ни минуты не может пробыть без Зулейхи. Зулейха после нескольких месяцев скромной жизни чувствовала себя, как в раю. Еще несколько дней провалялась она в постели и встала.

Шехла-ханум начала хозяйничать. Она попросила Явер убрать вторую комнату, которая да того была заперта. Все ей не нравилось, все было не по ней. Она дала человеку в калошах длинный список и послала его на базар за покупками. Явер ежедневно готовила разные дорогие блюда. Плов с шафраном Шехла-ханум весьма одобрила.

Муртузов каждый день справлялся о здоровье Зулейхи и иногда оставался обедать. Заходил Мамедхан спросить, не нужно ли чего-нибудь уважаемой Шехла-ханум.

Даже Кямилов обратил на нее внимание. Он удивился, заметив полную, но стройную женщину в черном крепдешиновом платье, расхаживающую с важным видом около дома. Председатель райисполкома поманил к себе Муртузова, пришедшего с очередным «докладом», и спросил:

— Слушай, лысый друг, это что за новинка? Я сегодня видел, что ты вертелся около нее. Вообще, что за веселая компания у вас там образовалась? Неужели у вас теперь с новым начальником общий счет и общая касса?

— Какой же он новый? Сколько месяцев уже работает у нас. Он уже не новый…

— А эта важная особа кто?

Муртузов наивно спросил:

— О ком это вы, товарищ Кямилов?

— Разве я по-арабски спрашиваю, что ли ты меня не понимаешь? Недогадливый какой. — О ней говорю… вон она крутится во дворе. Уф-ф, что может быть лучше полной женщины? Это же сахарная гора, а не женщина… Эх, Муртуз, Муртуз, устраиваешь там с ними пиры, а нас не приглашаешь.

Муртузов чуть не подпрыгнул от радости.

— Значит, миритесь с нами? Значит, не имеете больше на нас зла?

— Какое там зло? Ступай забери лошадь обратно. Она твоя. Твоя вместе с седлом, с подпругой, с уздечкой.

Муртузов все еще не верил.

— А «саламатовская» история? А «основание»? А непримиримая вражда между вами и прокуратурой?

— Эх ты, чудак, какая может быть вражда там, где речь идет о родственных отношениях? Мне эта женщина нравится… Да тут не только вражда угаснет, но и пламя…