— Я знаю, тут и кровь остановится, — сказал Муртузов и, близко наклонившись, спросил про Зарринтач: — Которая же из двух ханум лучше?

— Дурак, каждый фрукт имеет свой вкус.

Один лишь миг они постояли плечом к плечу и посмеялись, как люди, обладающие равными правами. Потом Муртузов, опомнившись, поднес руку к глазам.

— Только придется вам немного потерпеть, — оказал он. — Терпение, терпение. Задача сложная. Но я постараюсь найти средство против вашей неизлечимой болезни, товарищ Кямилов…

— Таким путем мы сбросим этого надменного Мехмана с коня, из седла вышибем…

— Именно для этого, товарищ Кямилов. мы и трудимся, клянусь вашей головой! Влезть руками внутрь, пошарить в его кишках, распороть, разорвать все его нутро…

— Легкие его вырвать, вытащить из груди? — ухмыльнулся Кямилов. Благодушное выражение лица его сменилось свирепым. Он сжал кулаки. — Все разговоры идут из-за этого «основания». Подожди, Мехман Мурад оглы Атамогланов узнает, что значит пугать верблюда поклажей…

Зулейха рассказала матери историю с золотыми часами. Та настояла, чтобы она достала спрятанные часы и надела их. Когда Мехман вернулся с работы, Зулейха спросила, показывая руку:

— Как, по-твоему, Мехман, сколько стоят эти часики?

— Эти часики? — недоуменно спросил Мехман. — Не знаю. Я ведь не часовой мастер. А откуда они у тебя?

— Подарили.

— Кто подарил?

— Я не подсудимая, Мехман, пожалуйста, не допрашивай меня…

— Нет, серьезно, Зулейха. Откуда эти часы?

— Я хочу купить их…

Мехман показал рукой на дверь.

— Зулейха, мне кажется, что эти часы должны вернуться обратно тем же путем, которым они сюда пришли.

— О, разве часы имеют ноги? — пыталась сохранить шутливый тон Зулейха.

— Верни их, — серьезно, не принимая шутки, сказал Мехман.

— Мама, мама, — воскликнула Зулейха, — ты видишь, что это за изверг!

— Что ты говоришь, доченька, — откликнулась Шехла-ханум, — кто это изверг? Это она про тебя, Мехман?

— Видишь, мама, как он обижает меня.

— За что, сынок мой, ты обижаешь ее?

— Я говорю, что она должна вернуть обратно эту вещь…

— Какую?

Мехман молча указал на руку Зулейхи, и Шехла-ханум воззрилась на часы. Зулейха рассмеялась.

— Ты что, постарела или плохо видишь? Не узнаешь собственный подарок?

— Ах да, да. — деланно рассмеялась Шехла-ханум. — Ну что же, сынок, разве ты против того, чтобы твоя жена наряжалась, носила украшения? Разве тебе это не нравится?

— Мне Зулейха и так нравится, без всяких украшений…

— Нет, так нельзя. Женщина должна носить украшения. В мое время говорили, что женщина без золота, без алмазов — просто кусок мяса.

— Я не против украшений. Но я говорю об этих, именно об этих часах. Они какого-то сомнительного происхождения.

Но Шехла-ханум нелегко было смутить.

— Чем эти часы хуже других? Золотая браслетка очень изящная. Зеленый куст тоже красив, но он вдвое красивее, когда на нем цветы. Так и женщина. Кольца, браслеты, ожерелья — это ее цветы… Они как лепестки розы, распустившейся на кусте…

— Все это внешнее, показное. — перебил Мехман излияния Шехла-ханум. — А для человека важно здоровое нутро, честное сердце. Если совесть нечиста, то любые украшения — это сверкающая змеиная кожа. Она тоже очень красива.

— К сожалению, сынок, внешность ценится больше, чем внутренние качества. Наряди падишаха в нищие лохмотья, на что он будет похож? Кто согнется перед ним, кто станет преклоняться?

— Забудьте о падишахах, Шехла-ханум. Все это давно ушло в прошлое… Мы советские люди и говорим о советских людях…

— О падишахе я сказала только для примера. Ты, конечно, прав, Мехман, но не все думают так, как ты… Кто может проникнуть другому в глубину сердца? Многие судят по наружности, по одежде…

— И все-таки мне эти часы не нравятся. Не хотел бы я их видеть на твоей руке, Зулейха! — сказал, обращаясь к жене, Мехман.

Зулейха покраснела и пыталась, судя по ее виду, резко возразить Мехману, но Шехла-ханум, зная вспыльчивый характер своей дочери, решила переменить тему разговора. То, чего не сумеет добиться дочь, сумеет добиться она сама. С ее умом, с ее опытом… Она сможет постоять за свою дочь. Но только не надо ссориться. К чему? Особенно здесь, в чужом городе, среди незнакомых людей… Она начала исподволь.

— Знаешь, Мехман, — главное в семье это доверие. Нужно верить, доверять…

— Кому? — спросил Мехман.

— Семье, жене.

— Мужчина должен оберегать честь своей семьи.

— Если он чует измену, сынок…

Мехман подсказал:

— Или обман…

— Если бы родник имел голос, он и то заявил бы, что не хочет видеть себя замутненным, сынок.

— А если черная рука взбаламутит прозрачную воду…

— Мы ведь немало видели на своем веку, — сказала задумчиво Шехла-ханум, склонив голову. — Правда, сейчас другие времена, сейчас у власти пролетарии, бедняки. Но мы и теперь, благодаря аллаху, сыты. Мы никогда не жадничали и не брали чужого… А что касается этих часов, сынок, то я сама привезла их. О чем же ты споришь?

— Но к чему же тогда вся эта комедия? — удивился Мехман.

— Мы условились с мамой испытать тебя, — сказала Зулейха. — Захочешь ли ты сделать мне подарок…

Она уже уловила намерения матери и резко изменила тон.

— Почему же ты так волновалась, Зулейха, краснела, бледнела?

— Потому… потому… что моя любовь к тебе разбивается вдребезги о стену твоего равнодушия. У меня сердце разрывается…

Мехман опустился на стул и провел рукой по лбу, как будто отгоняя дурное видение.

— Если это так… Если это только так, Зулейха!..

— А что же еще может быть? — голос жены звучал так невинно, так нежно…

— Ты не обижайся на меня, Зулейха, но я подумал, что часы…

— У меня один сын и одна дочь, — сказала Шехлаханум, выступив вперед. Я одинаково люблю вас обоих…

Но Мехмая перебил ее и продолжал, обращаясь к жене:

— Меня расстроило, что ты, как мне показалось, слишком жадно смотришь на эту золотую вещицу, что она заняла слишком много места в твоем воображения. И потом я подумал… Ну не будем больше об этом говорить. Ты ведь знаешь, Зулейха, я хочу, чтобы мы были чисты во всех наших делах и помыслах. Ты ведь знаешь мои желания, мои планы.

— Мы тоже никогда не согласимся, чтобы желания твои и надежды потерпели крушение, — почти пропела Шехла-ханум.

— Конечно! Никогда! — поддержала ее Зулейха. И вдруг ощутила мучительную боль в сердце. Ни в мечтах Мехмана, ни в его планах она не видела места для себя, не видела желания сделать ее жизнь более удобной, более богатой и приятной. Не в силах сдерживаться больше, Зулейха зарыдала.

— Что с тобой дочка? Почему ты плачешь?

— Я, несчастная, мама… Я так несчастна…

— По всему видно, что кто-то посеял здесь ядовитые семена, — сказала Шехла-ханум. — Кому-то моя дочь стала поперек пути.

Шехла-ханум не надо было учить. Она знала, чего хотела добиться от молодоженов, и уверенно вела свою хитрую игру.

Мамедхан, стоя у двери, протирал заспанные глаза, когда к нему подошел милиционер, проживающий по соседству.

— Что это случилось с твоей Балыш? — спросил он. — Я что-то не вижу ее уже несколько дней…

— К отцу ушла… — ответил Мамедхан.

Милиционер недоверчиво посмотрел на него, но ничего не сказал больше и отошел. Мамедхан тут же побежал к Муртузову домой и, уединившись с ним, стал горько жаловаться:

— Видишь, что эта шлюха Балыш натворила со мной? Она погубила меня, угробила…

— А что такое? — спросил Муртузов. — Плохое что-нибудь?

— Хуже не может быть… Я думал, что она ушла к отцу…

— Куда же она ушла, если не к отцу?

— Она повесилась!

— Что? — воскликнул, вскочив с места Муртузов, но тут же овладел собой. — Повесилась? Почему, Мамедхан?

— Из-за ревности, в пылу гнева, чтобы досадить мне. Или из-за своих грязных проделок в клубе, которыми она мучила и терзала меня…