Мехпара в своем письме приписала на полях: «Видела Ризвана и Тамару, они шли вместе по улице».

Рухсара прочла матери вслух все, кроме этой фразы. Дойдя до нее, осеклась, смутилась, примолкла. Мать заметила, начала спрашивать:

— Что там еще написано?! Ты что утаила от меня? Пожалуйста, прочти все, Рухсара, что там написано?

— Да так, ничего, мама…

Нанагыз продолжала настаивать:

— Только что говорила, будто не умеешь лицемерить… Почему же сейчас говоришь неправду? Прочти, что там написано.

— Ничего. Не трогай меня, мама. — Голос Рухсары прозвучал раздраженно. Помолчав, она сказала: — Возможно, я уеду в Баку на несколько дней.

Нанагыз обрадовалась:

— Уедем, уедем, доченька! Надо нам поскорее собраться и — домой. Нечего нам здесь делать. — Я говорю только о нескольких днях, — сухо ответила Рухсара. — Я вернусь сюда, мама…

— Рухсара, прошу тебя, умоляю, уедем навсегда домой! В Баку я пойду к большим начальникам, они разрешат тебе вернуться в город.

— Зачем тогда я столько лет училась? Зачем ты учила меня?

Мать и дочь спорили долго. Спать легли удрученные, подавленные. Утром Нанагыз опять начала упрашивать Рухсару:

— Скажи, доченька, что написано в письме? Прочти, прошу тебя.

Рухсара подошла к матери, погладила ее седую голову, ответила:

— Мехпара написала, что видела Ризвана. Он был не один.

— С кем?

— С моей подругой.

— С какой подругой?

— С Тамарой.

— С этой кривлякой?

— Да, якобы с ней.

Нанагыз понурила голову, ей не хотелось верить.

— Как же так, детка? Как же так?.. Ведь ты дружила с ней, делила с ней хлеб-соль…

— Такова жизнь, мама.

Рухсара, взяв полученное накануне письмо, вырезала из него ножницами фразу о Ризване и Тамаре, разорвала полоску бумаги на клочки и выбросила их в окно.

Во дворе больницы Али-Иса показывал Демирову разбитые им цветочные клумбы и обвитую густым вьюнком беседку под самым окном своей комнаты. Беседка особенно понравилась секретарю райкома. Заглянув в нее и увидев там узенькую деревянную кровать, он спросил:

— Ты и спишь здесь, старик?

— Почти каждую ночь, — ответил Али-Иса, — если, конечно, погода позволяет, когда нет дождя. Можно сказать, это мой летний домик.

— Неплохо сделано, умело, молодец! — похвалил секретарь. — Тебе можно позавидовать, старик, всегда на свежем воздухе.

Али-Иса, польщенный, улыбался:.

— Если хотите товарищ Демиров, будущей весной я могу соорудить подобную беседку и у вас во дворе, — предложил он. — Сделаю — даже лучше будет, чем эта. Построю для вас зеленый дворец, райский уголок. Внутри повесим клетку с канарейкой. Честное слово, будущей весной сооружу для вас изумрудный домик, если, конечно, буду жив. Думаю, доживу до весны. Зимой, правда, я часто болею, говорю себе: нет, не дотянуть тебе, Али-Иса, до лета. Но приходит тепло — и я оживаю. Никак не может одолеть меня ангел смерти Азраил. Спросите, почему? Да потому, что я жилистый, а у ангела смерти, видать, зубы плоховаты, не может разжевать меня и проглотить. Так как, товарищ Демиров, сделать для вас такое же соловьиное гнездышко?

— До весны еще много времени, — уклончиво ответил Демиров. — Там будет видно, старик.

— Времени-то много, товарищ секретарь, а начинать надо уже сейчас.

— Прутья каркаса не сгниют под снегом?

— Нет, что вы, товарищ секретарь! Моя беседка стоит уже пять лет — и ничего. Зимой, когда снегу много, прутья прогибаются, но не ломаются. Мои прутья — очень прочные. Разрешите, я завтра же начну работать. Разве наши, местные, способны оценить мой зеленый домик? Честное слово, я построю для вас такое чудо, что слава о нем разлетится по всему району. Возможно, некоторые скажут, что беседка секретаря райкома похожа на беседку завхоза больницы. Ну и что же, пусть себе говорят. Разве у нас в стране теперь не все равны? Ведь не упадет же небо на землю оттого, что беседка завхоза будет похожа на беседку секретаря? И пусть будут похожи, ведь они — творение одних и тех же рук. Мои руки все могут. Я, как говорится, мастер на все руки. Взять, к примеру, нашу больницу. Она хоть и мала, но больные в ней все-таки лежат. И больница эта на моих плечах. Трудно мне приходится, но я выкручиваюсь: папаху Али, как говорится, надеваю на голову Вели, а папаху Вели — на голову Али.

— Нет, старик, так работать нельзя. Надо, чтобы каждый носил свою папаху. Комбинаторы у нас не в почете.

— Главное, товарищ Демиров, чтобы дело не страдало, чтобы дым прямо шел. А труба может быть и кривой…

— Нет, старик, ошибаешься. Мы требуем, чтобы и средства и результаты были на должном уровне. И труба должна быть прямой, и дым должен идти прямо. Словом, все надо делать законно, по правилам.

Али-Иса вспомнил недавнюю ревизию, которую проводили злой, чахоточного вида счетовод и дотошный Худакерем Мешинов вспомнил, как они придирались к его запутанным счетам и накладным…

— По правилам не всегда выходит, товарищ секретарь райкома, — признался Али-Иса. — Так уж устроен этот мир, так устроены люди. Столько всюду рытвин, оврагов и ям… Да вы и сами, наверное, все это отлично знаете, товарищ секретарь райкома. Одной только правдой пока не проживешь.

— Это почему же, старик?. Откуда такие неправильные мысли? Почему ты так думаешь?

— Да потому, что обстоятельства вынуждают меня выкручи ваться и комбинировать, потому, что немало еще есть на свете людей, которые могут из правды сделать кривду и из кривды худо-правду…

— Комбинировать — значит мошенничать, — сказал Демиров. — А мошенники наши враги.

— Порой людей вынуждают к мошенничеству. Я — старый человек, многое повидал за свою жизнь, видел и такое.

— У человека; который мошенничает, совесть не может быть чиста. Совесть должна замучить такого человека.

— Все зависит от обстоятельств, от привычки, товарищ Демиров, — уклончиво заметил Али-Иса.

— Что ты хочешь сказать этим, старик?

— Признаюсь, товарищ Демиров, если бы я не выкручивался, не комбинировал, дела нашей больницы только страдали бы. Вы справедливый человек, я верю вам, потому и говорю с вами откровенно.

— Может, тебе приходится идти на сделки с совестью и тогда, когда ты выращиваешь цветы? Может, цветы — это своего рода ширма для тебя? — спросил напрямик Демиров.

— Нет, товарищ Демиров, цветы — штука, тонкая, они требуют верного сердца, с ними нельзя лицемерить и комбинировать. Цветы моя слабость, моя страсть, болезнь.

— Похвальная болезнь, — сказал Демиров, обернулся, оглядел больничный двор, здание больницы. — Мне нравится у вас — чисто, опрятно, красиво.

— Это только снаружи, — пояснил Али-Иса. — А там, внутри, одно безобразие!

— Почему же безобразие? А ты куда смотришь?

— Что я могу сделать один? Мы все страдаем от Гюлейши Гюльмалиевой, от нашей Восьмое марта.

— Скоро сюда приедут хорошие врачи, скоро у вас все изменится, — пообещал секретарь. — Очень скоро.

— Ведра Гюлейши останутся ведрами, — вздохнул Али-Иса. — Гюлейшу никто не переделает.

Демиров не понял, спросил:

— О каких ведрах ты толкуешь, старик?

— О тех самых, какие Гюлейша подвяжет к телегам этих врачей, когда они будут бежать отсюда без оглядки.

— Мы найдем управу и на вашу Гюльмалиеву. Уволим ее, старик. Вообще отстраним от дел здравотдела.

— Тогда она начнет строчить телеграммы во все инстанции: мол, спасите, на помощь, душат женщину Востока! Будет трубить: я — Гюлейша Гюльмалиева, революционерка и так далее и тому подобное. И тогда вы получите столько писем, что в конце концов сдадитесь, скажете: черт с ней, с этой Гюльмалиевой, этой угнетенной женщиной Востока, дайте ей какую-нибудь маленькую должность при больнице, пусть работает. А Гюлейша на этой маленькой должности подожжет маленький фитиль и сделает большой взрыв. И вы, увидите с удивлением, что все ваши приехавшие доктора пустятся отсюда наутек и не остановятся до самого Баку.