— Вчера уехал, — ответил Али-Иса. — Погрузил свои вещи на лошадь и отправился в дорогу. Даже проводника не взял.

— Это плохо.

— Ничего, я думаю, доберется в добром здравии.

— Куда он поехал?

— В деревню Дашкесанлы, к Годже-оглу.

— Да, так мы и условились, что он поработает в Дашкесанлы. Там его хорошо примут.

— Жалко, что доктор уехал от нас, — посетовал Али-Иса. — При нем, за эти несколько дней, наша больница прямо-таки ожила, воскресла. Мы наконец увидели солнце. Но недолго оно светило: выглянуло из-за туч и вновь спряталось. Опять мы оказались под пятой этой сумасбродной женщины — Восьмого марта!

Демиров кивнул:

— Ты прав, старик, жаль, что доктор Везирзаде уехал от нас. Он замечательный врач. Но что поделаешь?.. Он очень рвался на природу. Надо его понять. Да и деревня тоже нуждается во врачах.

Али-Иса попросил:

— Заглянули бы вы к нам в больницу, товарищ секретарь райкома! У нас там тоже есть розы, полюбовались бы… Кстати, к нам недавно приехала из Баку мать нашей девушки-фельдшерицы — Нанагыз-арвад. Говорит, будто она еще в Баку передала вам письмо для своей дочери Рухсары Алиевой, Сачлы, как мы ее зовем. Я ей говорю: «Зачем тебе нужно это письмо? Ты ведь сама уже здесь». — «Нет, говорит, мой приезд — сам по себе, а письмо — само по себе». «Нехорошо, говорит, если письмо затеряется. Я, говорит, положила в конверт немного денег для дочери». Эта Нанагыз сама хотела прийти к вам, но я отговорил ее, сказал: нехорошо. Между прочим, это ее дочь приходила к вам ставить банки по распоряжению бакинского доктора Рухсара, она же Сачлы.

Демиров тотчас вспомнил: действительно, письмо пожилой седоволосой женщины, навестившей его в бакинской гостинице «Новая Европа», до сих пор находится у него и не передано по назначению. Где же оно? Демиров напряг память: «Ага, кажется, оно в одном из карманов моего желтого дорожного портфеля». Не сказав ни слова Али-Исе, он ушел в комнату, достал из шкафа желтый портфель, купленный некогда в Москве. Письмо Нанагыз, как он и предполагал, оказалось там. Демиров хотел было позвать Сары и попросить его отнести письмо в больницу, однако передумал. «Отнесу-ка я его сам, — решил он. — Надо будет извиниться и перед матерью, и перед дочерью. Нехорошо получилось. Как это я запамятовал?.. Приехал — сразу дела навалились, эта беда — убийство Сейфуллы Заманова… И все-таки нехорошо. Оплошал, товарищ секретарь райкома! Теперь иди извиняйся».

Демиров снова вышел на балкон, окликнул Сары:

— Чай готов?

— Еще нет, товарищ секретарь. Через час будет готов.

— Почему так не скоро?

— Самовар у нас худой, — пожаловался парень. — Вода в топку проникает.

— А нельзя ли вскипятить воду в чем-нибудь другом, скажем — в чайнике? спросил Демиров.

— У нас нет чайника, товарищ секретарь. И в магазине их нет. Нейматуллаев каждый день просит меня: Сары, приходи на склад, возьми все, что твоя душа пожелает, но ведь вы, товарищ Демиров, запретили мне категорически пользоваться услугами этого человека.

Демиров развел руками, спросил:

— Хорошо, что у тебя есть перекусить?

— Кислое молоко, хлеб.

— Давай. А когда будет готов чай, принесешь в заварном чайнике прямо в райком. Понял? Сары улыбнулся во весь рот:

— Понял, товарищ секретарь! — Не выдержал, спросил: — Значит, сегодня пойдете на работу? Не рано ли? Бакинский доктор, велел вам не выходить из дома до конца недели.

— Так ведь доктор уехал, — усмехнулся Демиров и подмигнул Сары. — Теперь мы сами себе доктора… А, Сары, как ты считаешь?

Продолжая улыбаться, юноша укоризненно покачал головой:

— Нет, нехорошо. Раз доктор велел — надо сидеть дома. Он все знает. Не ходите на работу, товарищ секретарь. Вы еще не совсем здоровы.

— Нет, Сары, пойду, — сказал бодро и весело Демиров. — Дел много накопилось. Все, кончил я болеть! Будем считать, выздоровел. Побриться надо. Теплая вода у тебя есть?

— Теплая есть Сейчас принесу…..

Демиров вернулся в комнату, достал с полки шкафчика, бритвенные принадлежности и начал направлять бритву на широком ремне, висевшем на вбитом в край оконной рамы гвозде.

Спустя примерно полчаса он вышел из дому. В руке его было письмо, которое он по приезде из Баку забыл передать по назначению.

Сары, стоя на веранде, сказал вслед с укором:

— Товарищ секретарь, почему вы не съели кислое молоко? Свежее. Больной человек должен много есть. Демиров обернулся.

— Не хочется, Сары. — Помолчав немного, спросил: — Довгу организуешь? Довги захотелось, честное слово!

— Попрошу маму, она приготовит, товарищ секретарь. Все знают, ее довга объедение!

Демиров протянул парню десятирублевую бумажку:

— Это тебе для базара, на довгу. Действуй!

В этот момент к нему приблизился Али-Иса, который все это время продолжал копаться в палисаднике, начал упрашивать сладеньким голоском:

— Загляните к нам в больницу, товарищ Демиров, пожалуйста! Очень мне хочется доказать вам мои цветы и беседку, в которой я сплю, она вся обвита вьюнком — зеленое гнездо седого соловья.

— Я как раз туда направляюсь, старик, — сказал Демиров и начал переходить улицу.

Али-Иса, мелко семеня ногами, поспешил следом за ним. Наблюдая с веранды, Сары проворчал в бессильной злобе:

— У, старая лиса, выслуживаешься?! Кулацкое отродье, хитрец!..

Просматривая очередную почту, Тель-Аскер увидел письмо, адресованное Рухсаре Алиевой. Положил письмо в карман, решил: «Сам занесу» — и пошел в больницу. Подобным образом он поступал уже не раз. Для него это был повод лишний раз увидеть девушку, перекинуться с ней одним-двумя словечками. Он упорно искал пути к более близкому знакомству с Рухсарой, но пока тщетно. Девушка не желала его замечать. Это еще больше распаляло Аскера, надежда не покидала его.

Однако и на этот раз Рухсара не стала разговаривать с ним, молча взяла письмо и, даже не поблагодарив, ушла в комнату, захлопнула перед его носом дверь.

Нанагыз посчитала нужным сделать дочери замечание:

— Нехорошо так, ай, гыз! Нельзя быть такой неприветливой. По-моему, этот телефонист неплохой парень — вежливый, услужливый, всегда приносит нам письма, а ты даже «спасибо» ему не скажешь.

Рухсара ответила сердито:

— Мне не хочется прикасаться к письмам, которые побывали в его руках. Противный тип. Письма должен разносить почтальон. Чего он лезет не в свои дела?

Рухсара невзлюбила Аскера с первого же дня приезда в район, можно сказать — с той самой минуты, когда она, сойдя с автобуса на площади у базара, с чемоданом в руке была встречена нахальными взглядами и двусмысленными репликами курчавого телефониста и его приятелей.

— Просто этот парень — уважительный человек, — защищала Нанагыз Аскера.

— Нет, мама, ты ошибаешься, — возражала Рухсара. — Я не могу лицемерить, не могу благодарить человека, к которому у меня не лежит душа.

— С людьми надо быть приветливой, — настаивала мать. — Не забывай, доченька, ласковое слово — волшебное. Ты ведь не прокурор. Зачем жалить всех подряд?

— Не все люди одинаковы, мама. Есть хорошие и есть плохие. Ты многого не знаешь, мама.

— Да разве от тебя узнаешь что-нибудь, детка? Зачем таишься от матери? Ничего не хочешь рассказать…

— Ты опять о своем, мама?… Прошу тебя, не надо…

— Доченька, Рухсара!

— Мама, ну, пожалуйста, не надо.

— Твои глаза, детка, о многом говорят мне, но почему ты не хочешь рассказать мне о своей беде, о своем горе словами?

— Оставь меня в покое, мама. Видно, слезы — единственное утешение всех девушек и женщин. Гораздо хуже, когда даже плакать не можешь.

— Я вижу, доченька, на глазах твоих постоянно кровавые слезы.

— Это ничего, мама, ничего… — Рухсара, достав платок, вытерла навернувшиеся на глаза слезы, заставила себя улыбнуться, повторила: — Ничего.

Письмо было из дома — от Мехпары, Ситары и Аслана: три тетрадных листочка в клетку, каждый писал о своем. Дети просили мать поскорее приехать. Маленький Аслан неровными, корявыми буквами нацарапал: «Мамочка, мне очень плохо без тебя. Вспомни, в этом году я пойду в школу. Хочу, чтобы ты сама отвела меня…»