— Была, конечно… — Он уже хотел было рассказать Рухсаре, как мечтал с детства стать «капитаном белого парохода», грезил о море, полюбившемся ему по книжкам, однако передумал, не стал говорить об этом, вспомнив, что молодой человек, в сопровождении которого приехала в городок мать Рухсары Нанагыз и которому он на другой день помог уехать на попутной телеге, груженной бочками из-под масла, был моряк, о чем свидетельствовали его капитанская фуражка и морской китель с нашивками на рукавах. Сказал: — У каждого из нас, ребят, была какая-нибудь своя сокровенная мечта… Но не у каждого она осуществилась. Моя — тоже. Впрочем, сейчас я не жалею об этом, Рухсара.

Рухсара повернула лицо к своему спутнику:

— Но мне кажется, вы нашли свое место в жизни, Хосров?

— Пока — да.

— Почему пока? А что должно быть потом?

— Моя жизнь может измениться.

— Как, например?

— Я хочу учиться, Рухсара.

— Значит, думаете расстаться со своей настоящей работой? Извините, что я спрашиваю вас об этом, Хосров… Но у нас такой разговор…

— Ничего, ничего, Рухсара. Спрашивайте все, что вы хотите. Нет, у меня нет мысли уйти из органов Чека.

— Но вы сами только что сказали, что мечтаете об учебе. Хосров широко улыбнулся:

— Да, мечтаю. Я мечтаю учиться и расти как чекист. Товарищ Гиясэддинов рассказывал мне, что есть особые школы, где учатся чекисты. Сейчас здесь, в нашем районе, мы имеем возможность бороться с врагами советской власти кулаками, бандитами, иностранными агентами — своими силами, своими средствами, так сказать. Но наши недруги за границей — империалисты- будут менять тактику. Они начнут засылать к нам хитрых, умных, обученных агентов. Чтобы с ними успешно бороться, надо иметь специальную подготовку, надо много знать. Поэтому я и хочу со временем поехать в Москву в спецшколу для чекистов.

Некоторое время они шли молча. Затем Рухсара сказала:

— Я поняла вас, Хосров. Вы правы: учиться надо всю жизнь. У меня тоже есть такая мечта. Ведь я — только фельдшерица. Я приношу пользу больным, но знания мои, как и ваши, ограниченны. Мало поставить диагноз больному, что уже само по себе не всегда просто, — его надо вылечить. Есть болезни, которые я, если даже и распознаю, лечить все равно не смогу.

— Я вам не верю, Рухсара! — полушутя-полусерьезно заметил Хосров.

— Даю вам честное слово, это так, Хосров. Есть очень сложные заболевания. И даже не всякий профессор возьмется лечить их. Как правило, у каждого профессора есть своя область, свой конек. Один лечит эндокринные железы, другой — сердце, третий — желудок, четвертый — почки и так далее.

— А кем хотели бы стать вы, Рухсара? — поинтересовался Хосров. — Что вас привлекает в медицине?

— Моя мечта — хирургия. Ее возможности в исцелении людей велики.

— А не страшно вам, Рухсара? Хирургу приходится видеть много крови… По-моему, хирургом должен быть мужчина. К тому же у мужчины тверже рука.

Рухсара возразила:

— Вы ошибаетесь, Хосров. В профессии хирурга, впрочем как и врача любой другой специальности, главное — чуткое сердце, любовь к человеку. Ну, конечно, и знания. Твердость руки — дело наживное.

— Значит, будете хирургом, Рухсара?

— Непременно.

— А когда?

Девушка задумалась. Вздохнула:

— Когда — не знаю. Думаю, года через два-три можно поступать в институт. К этому времени, надеюсь, у меня будет достаточно практики и опыта моей теперешней работы. Она, как вы понимаете, весьма разнообразная. Сейчас ко мне на прием приходят и дети, и взрослые… Болезни у них самые различные. Иногда бывает очень трудно… Но работать здесь в больнице интересно.

Хосров, чуть замедлив шаги, посмотрел долгим взглядом на профиль девушки.

— Значит, все-таки уедете от нас?

Она вскинула на него глаза, улыбнулась:

— Не скоро, Хосров. Но ведь вы тоже уедете учиться в Москву.

— Так я же вернусь. К тому же еще неизвестно — поеду я или нет? Все зависит от товарища Гиясэддинова: если пошлет — поеду. А вернусь в родные места обязательно.

— Я тоже вернусь.

— Сюда, к нам?

— Возможно. Приеду — буду работать в местной больнице хирургом.

Дорога сделала очередную петлю и, когда кончился поворот, пошла под уклон.

— Вот и Умудлу! — сказал Хосров. — Считайте, Рухсара, мы проделали десять километров, то есть треть пути. — Он поднес к лицу руку с часами.

— Сколько мы уже идем? — полюбопытствовала девушка.

— Сейчас — половина второго. Мы вышли из города около одиннадцати. Вот считайте…

— Значит, мы в пути два с половиной часа, — подытожила Рухсара. — Время бежит незаметно.

— Так всегда, пока путник не устал, — объяснил молодой человек. — А когда устанет, время ползет, как черепаха.

— Нам нельзя уставать! Нас ждут…

— Идем неплохо, — заметил Хосров. — Как бойцы в походе!.. К нашему счастью, Рухсара, деревня Чанахчи находится примерно на той же высоте, что и наш городок. Труднее всего идти в гору. Здесь, в Умудлу, дорога кончается. Дальше пойдет тропа. Однако тропа неплохая, как говорят у нас в горах — битая, то есть исхоженная. Она не хуже, чем дорога. По тропе, по-моему, даже мягче идти.

Они вошли в деревню, которая расположилась по обеим сторонам неглубокой лощины, защищенная со всех сторон от ветра густыми рядами деревьев и зарослями орешника. Очевидно, когда-то вокруг деревни был густой лес.

Деревня спала. Молодые люди не заметили ни одного светящегося окна. Изредка из-за заборов доносилось ворчание собак.

Они пошли по деревянному мосточку. Улица начала карабкаться по косогору, и вскоре дома остались позади.

Выйдя из лощины на бугор и очутившись на уютной, залитой лунным светом полянке, примыкавшей своей правой стороной к каменной горе, молодые люди услышали журчание воды. Это был родник, бивший из расщелины скалы.

— Здесь мы немного передохнем! — объявил Хосров решительным тоном, исключающим всякие возражения. — А заодно выясним, что за воду пьют жители Умудлу? Чья вкуснее — наша или ихняя?

Рухсара не стала протестовать.

Хосров снял с Сакила хурджун, вынул из него чемоданчик Рухсары. Хурджун свернул вчетверо и постелил на плоский камень у самого родника. Сказал шутливо:

— Вот ваше кресло, Рухсара!

— Спасибо, Хосров! — Девушка присела.

Он устроился напротив на камне.

Луна, двигаясь по дуге в южной части небосклона, уже поднялась довольно высоко и светила им прямо в глаза. Они хорошо видели лица друг друга.

Напились. Вода им понравилась.

Рухсара нарушила молчание:

— Вот вы, Хосров, говорили про мечту и натуру человека… Вы сказали примерно так: мечта, и не одна, вмещается в натуру человека, но одна-единственная мечта не способна вместить в себя всего человека с его сложной душой.

— Да, я это сказал, — подтвердил молодой человек. — А что? Может, вы не согласны со мной, Рухсара?

— Нет, почему же, согласна… Это очень правильная и интересная мысль. Я не собираюсь ее оспаривать. Я — о другом. Когда вы сказали так, мне вдруг вспомнились знаменитые строки нашего поэта Насими… К сожалению, я не помню их доподлинно, не могу процитировать. В них тоже говорится о сложности человеческой натуры.

Хосров улыбнулся, закивал головой:

— Да, я знаю, какие строки вы имеете в виду, Рухсара. Мой дед Чираг большой знаток поэзии, любит Физули, Вагифа, Сеид-Азима Ширвани, Хюсейна Джавида, Сабира и конечно же Насими. Строки, которые вам вспомнились, я знаю наизусть с детства, дед их часто любил повторять. И сейчас повторяет. Их даже моя бабушка знает. Да что бабушка — все наше селение Ахмедли. Старики любят заглянуть к деду, он им часто читает что-нибудь вслух. Возможно, Рухсара, именно эти мудрые слова Насими когда-то подсказали мне мысль о величии и неизмеримости человеческой души.

— Прочтите мне эти строки, Хосров, — тихо попросила Рухсара. — Но после них ничего не говорите. Помолчим немного, насладимся их ароматом! Подумаем о них. Договорились, Хосров? Ну, скажите же их!