— Приготовь чихиртму, гыз, — попросил он. — Но Тарыверди не получит ни кусочка! Вернусь с собрания — мы с тобой вдвоем попробуем эту курочку.

Новраста поставила казан на очаг и начала проворно ощипывать курицу.

— Тарыверди, ступай в деревню, собери людей, скажи — собрание будет, распорядился Меджид, Тарыверди отмахнулся:

— Я один не пойду. Меня никто слушать не станет. Вдвоем пошли, товарищ Меджид.

Меджид мысленно обругал строптивого мужика. Но делать было нечего. Они вдвоем вышли со двора.

Тарыверди сразу же начал горланить:

— Эй, люди!.. Эй, ребята!.. На собрание!.. Все к дому дяди Намазгулу!.. На собрание!.. Эй, на собрание!.. Из домов послышались голоса:

— В чем дело, дорогой?..

— Ты что орешь, Тарыверди, людей пугаешь?! Что случилось?.. Куда ты зовешь нас?..

Тарыверди не переставал кричать:

— Э-э-эй!.. На собрание!.. На собрание!.. Из района приехал инструктор!.. Все на собрание!.. Ему отвечали:

— Я давно уплатил налог!.. Какое может быть еще собрание?.. Что там еще надо от меня?! Тарыверди объяснял:

— Ничего от тебя не надо!.. Ничего от тебя не требуют!.. Только приди на собрание!..

— Зачем же мне идти, если собрание — дело добровольное? — упорствовал крестьянин.

— Добровольное, — значит, людей слушать не надо?! — кричал Тарыверди. Эх, темный народ!..

Он проворно залез на плоскую крышу невысокого дома, вновь заголосил:

— Люди, на собрание!.. Эй, тетка Гюльэтэр, и ты иди на собрание!.. Все, все — к дому Намазгулу-киши!..

Старая Гюльэтэр недоумевала:

— Какое может быть собрание в темноте?!

— Не бойся, там будет лампа, — успокаивал ее Тарыверди. — Специально для тебя зажгут.

— «Лампа, лампа»… — ворчала старая женщина. — А как я пойду в темноте к дому Намазгулу-киши?! Еще ноги сломаю.

— Ничего, одни ноги сломаешь — другие вырастут! — смехом отвечал Тарыверди.

Затем он взобрался на крышу другого дома, позвал:

— Эй, дядя Гумбатали, на собрание!

— А что случилось, сынок?

— Приходи — узнаешь!

— Ох, беда! Встанет твой комсомол и будет говорить три часа. Уснем!

— А ты перехитри его — сам возьми слово и говори четыре часа!.. И не заснешь!..

— Да кто же нам позволит болтать столько времени, дорогой?! Да и где нам найти столько слов?! Клянусь аллахом, сколько я ни стараюсь — не могу найти ни одного словечка для собрания! Ничего не приходит в голову. О чем говорить?.. И так, без слов, все ясно, каждый о каждом все знает!.. Вот говорили вы — курсы для грамотности. Ничего из этих курсов не получилось. Живем-то как? Сегодня здесь, завтра — там! Мы ведь кочевники… Стал и учитель кочевать с нами, а что вышло?.. Ничего!.. Кто учится играть на зурне в шестьдесят — заиграет лишь на том свете!.. Верно ведь, сынок?.. Так дайте нам спокойно умереть, не мучайте!..

— Никто вас не мучает, дядя Гумбатали, живите себе!.. Сегодня будем говорить не о малограмотных. Успокойся, старик!.. Речь будет о другом.

— О чем же?.. Или секрет?..

Наконец Тарыверди удалось уговорить старика Гумбатали пойти на собрание. После этого он взобрался на следующую крышу и затеял с хозяином дома словесную перепалку. Немного погодя обернулся, окликнул инструктора:

— Эй, товарищ Меджид!.. Где ты?!

Ответа не последовало. Тарыверди спрыгнул с крыши и побежал домой. Новраста была одна, потрошила курицу.

— В чем дело? — спросила она. — Ты почему так запыхался, а, Тарыверди?

Он помедлил с ответом, сказал:

— Да ничего… Хочу воды напиться…

Налил из большого кувшина воды в чашку, поднес к губам и, не сделав ни глотка, поставил чашку на место.

— Ай, гыз, умираю с голоду. Ты почему так долго возишься? Поторопись. Умираю с голоду!..

— С голоду или от жажды? — поддела мужа Новраста, смекнувшая, что он попросту сторожит ее от Меджида.

— Послушай, жена, — сказал Тарыверди, — глупо отправлять такую жирную курицу в желудок этого инструктора. Он — обжора!.. Нам надо и самим покушать. Разложишь еду на три тарелки. А потроха оставь до утра. Когда он уберется, я изжарю их на шампуре. Шевелись побыстрее, жена, заклинаю тебя именем твоего брата Оруджгулу!..

Новраста сказала безразличным тоном:

— Утром придется зарезать еще одну курицу. Надо же проводить гостя. Как ты считаешь?

— Ни за что! Я вижу, ты готова зарезать целого верблюда для своего названого братца, будь он неладен!

Издали донесся голос инструктора Меджида:

— Эй, Тарыверди!.. Товарищ Тарыверди!.. Где ты?! Где же люди?! Куда ты исчез?!

Тарыверди побежал к воротам. Спустя пять минут его голос уже слышался в другом конце деревни:

— Ай, товарищ Меджид, люди с трудом собираются. Говорят, отложим собрание на завтра.

Намазгулу-киши крикнул с веранды своего дома:

— У меня все готово, товарищ инструктор, я жду!.. Только ведь есть поговорка: утро вечера мудренее. Имейте это в виду, дорогие мои.

Меджид отозвался:

— Нечего говорить прибаутками. Дело серьезное — собрание. Пусть сельчане собираются.

Намазгулу-киши в накинутой на плечи бурке вышел из ворот дома навстречу гостю:

— Здравствуй, здравствуй, дорогой товарищ Меджид! Добро пожаловать в нашу деревню! Садам, салам!..

— Приветствую тебя, старик, — небрежно ответил инструктор. — Как поживаешь? Как дела?..

— Клянусь аллахом, я на тебя в обиде! — сказал Намазгулу-киши. — Честное слово, обижен!..

— Не понимаю, за что?

— Как за что?.. Твой дом здесь, а ты остановился где-то на стороне. Слава аллаху, я пока еще не умер!

— Какая разница?.. Ты, Тарыверди — одна семья. Ты не вправе обижаться, старик.

— Верно, Новраста — это я, моя кровь. Однако гость Тарыверди — это гость Тарыверди, а не мой. Понял, сынок?

— Да наградит тебя аллах, старик! Не обижайся… — Меджид обернулся к Тарыверди. — Ну, где люди? Где наше собрание, Тарыверди?

— Собираю понемногу, организую.

Намазгулу-киши поинтересовался здоровьем, самочувствием гостя, затем спросил:

— О чем будет собрание, товарищ Меджид, если это не секрет? К добру ли?..

— Только к добру, старик. К дьяволу все недоброе! Будем обсуждать очень важное и нужное дело.

— Очень хорошо, очень хорошо, дорогой товарищ инструктор. А в чем все-таки дело?

— Хотим провести небольшое собраньице.

— О чем?

— О том, о чем будем говорить на нем.

Инструктор Меджид не хотел открываться Намазгулу-киши. Опасался, что старик начнет исподтишка мешать им, собрание не даст ожидаемых в райцентре результатов и поручение Мада-та не будет выполнено.

— У нас народ несознательный, товарищ инструктор райкома, — сказал вкрадчиво Намазгулу-киши. — Наши люди всегда на всех идут войной! Даже на собрании не могут взять себя в руки, угомониться… Сто раз я говорил, учил: не воюйте, не бранитесь, не ругайтесь, — нет, не понимают, все делают по-своему. Всякий раз отколют какой-нибудь номер… Начнешь их вразумлять: милые, дорогие, родные, послушайте старших, мы ведь имеем опыт, пожили на свете, знаем людей… Нет, не понимают… Смотришь, переругаются, перессорятся и разойдутся.

— Собрание нужно не мне, а вам, — объяснил Меджид. — Для вашей же пользы. Сами увидите — только соберитесь.

— Да разве наши понимают? Темнота!.. Глупый народ наши деревенские, товарищ Меджид, — уклончиво отвечал Намазгулу-киши.

— Я сделаю так, что ругани на собрании не будет, — пообещал Меджид. — Да и кто посмеет шуметь в вашем доме, а, Намазгулу-киши?!

— Может, и не будут шуметь, — согласился хитрый старик. — Постараемся не допустить войны. Только иногда они все равно воюют. Темный народ!

Он притворно вздохнул.

Меджид начал закуривать, сказал дипломатично:

— Люди всегда есть люди. Говорят: оставь покойника одного в комнате — и тот встанет и разорвет саван.

Однако бывалый Намазгулу-киши был не меньшим дипломатом. Решив показать свои острые рожки, отпарировал:

— Какие они покойники, эй?! Наши эзгиллийцы вполне живые люди! Еще какие живые!..