Старик чувствовал, что на собрании речь пойдет об организации колхоза, которого он до смерти боялся, и хотел заранее сбить спесь с этого самоуверенного представителя райкома.

— В этом году мы опять переселимся, товарищ Меджид, — сообщил он как бы между прочим.

— Куда?

— Куда всегда — вниз, на равнину, к теплу. Сам знаешь, товарищ инструктор…

— Напрасно… Зачем вам это?

— Чтобы жить, чтобы не умереть, товарищ Меджид. Или ты хочешь, чтобы мы здесь, в этих горах, где кончается царство аллаха, превратились в лед? Мы кочевники и всегда кочевали. То соберемся вот так, как сейчас, в одно место, то снимемся — и а дорогу, на равнину, туда, где есть хлеб и тепло.

— Нет, в этом году кочевать не будете, — отрезал Меджид. — Какой смысл? Травы, сена у вас много, хлеба, я видел, отличные… Лучше ваших мест нет на свете, старик.

Меджид ладонью выбил окурок из мундштука и сразу же начал вставлять в него новую папиросу.

Старик возразил:

— Ошибаешься, товарищ Меджид, зерна в этом году у нас не будет. Увидишь, колосья опять окажутся пустые… Это — горы, они всегда обманывают человека. Если мы зимой останемся в Эзгилли — все подохнем. Загнемся!

— Не загнетесь. Настоящий мужчина никогда не загнется! Настоящий мужчина не боится трудностей!

Меджид подошел вплотную к старику. Тот твердил, как попугай:

— Загнемся, загнемся… Уверяю тебя, товарищ инструктор райкома, все загнемся.

— А я говорю, не загнетесь!.. Иди, готовь место для собрания! — Меджид крепенько хлопнул по плечу Намазгулу-киши, желая продемонстрировать ему свою силу.

Старик направился к дому.

«Старый хитрый шакал! — думал Меджид. — Спрятался под кувшином с медом, под чашками с маслом и сыром. У, кулак! Тигр! Таишься по камышам, по лесам не схватить тебя за хвост… Погоди, буду жив — я выведу тебя на чистую воду, разоблачу! Не увидишь ты скоро Эзгилли как своих ушей! Ясно, это ты подбил дурака Тарыверди продать быков. Погоди же!..»

Вдруг он услышал рядом сладкий голосок Новрасты:

— О чем это вы разговаривали с моим отцом, ай, братец Меджид? Может, скажешь мне?..

Меджид сунул в рот мундштук, затянулся несколько раз, промямлил:

— Отец твой, он…

— Намазгулу-киши — мой отец, ты знаешь?

— Знаю, знаю…

— То-то!.. А знаешь, братец Меджид, как он уважает тебя?! О-о-о!.. Так уважает!..

— Знаю, еще бы… — покривил душой Меджид. — Твой отец уважительный человек, все это знают.

— Смотри, если с ним что будет — обижусь на тебя, братец Меджид. Хорошо?

Меджид ощутил на своей щеке теплое дыхание Новрасты, враз растаял:

— О чем ты толкуешь, сестрица?.. Да будут все наши дела жертвой твоих голубых глазок!

Из темноты, совсем близко, донесся голос запыхавшегося Тарыверди:

— Фу, кое-как объяснил им, втолковал… — говорил он на ходу. — Вот товарищ Меджид приказывает: ликвидируй неграмотность! Легко сказать… Попробуй ликвидируй!.. Какая грамотность может быть с этим бестолковым народом! Один бьет по гвоздю, другой — по подкове.

Новраста быстро отошла от Меджида к деревьям и растворилась в темноте ночи.

— Кто это был с вами, товарищ Меджид? — спросил подозрительно Тарыверди, вглядываясь во тьму, туда, куда только что ушла женщина.

— Никто, тебе показалось, — соврал инструктор.

— Странно, а я подумал… — Он не докончил, сказал про другое: — Да, собрание… Если оно состоится, будет очень хорошо.

— Почему же оно может не состояться? Что случилось, Тарыверди? Ну, говори, не тяни.

— У многих внезапно заболели желудки.

— Что, желудки?.. Какая ерунда! Тогда зови вашего фельдшера, пусть лечит, даст больным лекарство.

— Да разве фельдшер здесь поможет! Даже я не могу справиться с ними. Я знаю их болезни лучше фельдшера. Дядя Намазгулу говорит, что многие начнут задирать хвосты, бузить.

— Когда это он сказал?

— Только что. Я заглянул к нему. Он разостлал на веранде паласы, ковры. Говорит, надо действовать умно. Только, говорит, боюсь, вдруг что случится в моем доме — не хочу отвечать.

— А ты для чего здесь? Где комсомольцы?

— Двое поднялись на эйлаг, один ушел вниз, на равнину. Остается один Лятиф. Он говорить не может, робкий очень.

— Робким не место в комсомоле! — отрубил Меджид. — Робких надо гнать из комсомола!

— Я тоже так считаю, — согласился Тарызерди. — Но его все-таки приняли в комсомол.

Меджид начал не на шутку беспокоиться: «Это Эзгилли хуже той дыры Агачгаинлы. Если у меня и в этот раз здесь ничего не выйдет с колхозом — я опозорен перед районным активом. Деревня, как упрямая ослица, уперлась, стоит на одном месте, не хочет идти в колхоз. А виной всему тесть этого батрака, матерый волчище, кулак!..»

— Ай, братец Меджид!.. — пропела с веранды Новраста. — Пожалуй в дом, перекуси! Хоть немного поешь, ты ведь голоден. Тарыверди отозвался из темноты на голос жены:

— Сейчас, сейчас придем, подожди!

Подумал: «Вот действительно, как в поговорке: бедная коза о жизни своей печется, а мясник — о мясе ее… У меня от страха поджилки трясутся — сошло бы все хорошо, не было бы скандала, а она заладила: иди перекуси!..»

Новраста была настойчива, все звала:

— Иди же, ай, братец Меджид! Перекусить надо. Ведь ты был целый день в дороге — изголодался.

— Идем, идем, ай, гыз! Отвяжись! — рявкнул Тарыверди. — Чего пристала как смола.

Меджид, сложив руки рупором у рта, прокричал:

— Эй, люди, быстрее!.. Торопитесь!.. Все на собрание!.. Живей!.. Ждем вас, ждем!..

Крестьяне постепенно сходились к дому Намазгулу-киши. Победили человеческая натура и любопытство.

«Ага, Мамед идет, — думал Ахмед, — пойду и я…» А Мамед вышел из дому, увидев, что идет Самед: «Интересно, о чем они будут там говорить?.. Надо тоже пойти…»

Дом Намазгулу-киши, с длинной просторной верандой, стоял посреди огромного двора, в одном конце которого рос исполинский дуб, в другом — развесистая береза. Вдоль изгороди росли яблоневые, грушевые деревья, алыча, мушмула. Ни на одном из них плоды еще не созрели. Да это и не нужно было хозяевам: в лесах вокруг деревни было много фруктовых деревьев. Тридцать лет назад на месте этого двора тоже был лес. Намазгулу-киши, строя дом, выкорчевал деревья, оставив несколько от каждой породы: так, для себя, для красоты. Во многих дворах вообще не росло ни одного дерева, когда-то все были срублены. «Зачем нам деревья? — рассуждали люди. — Только солнце будут заслонять!» — В окрестных лесах тени было достаточно, она не была здесь в цене.

Двор и веранда Намазгулу-киши заполнились сельчанами. Дети, подростки залезли на деревья. Взрослые сердились на них, но ребята не обращали внимания на их окрики и воркотню; маленький народ прятался в ветвях деревьев, рассаживался на толстых сучьях, поглядывал вниз, ждал, что будет дальше. Крестьяне переговаривались:

— Школы-то нет… А то бы учились, были бы заняты, при деле, и польза была бы от учения… Всем было бы хорошо… А то живут, как дикие голуби…

— Какая у нас может быть школа? Мы ведь кочуем, вечно в бегах.

— Ей, этой школе, бедняжке, никогда не собрать нас вместе, в одну кучу. Только соберемся, только начнут говорить о создании школы, глядь — нас уже и след простыл: кочуем…

— Выходит, кочевать не надо?

— А что, разве умрем, если будем жить на одном месте, осядем? Смотрите сами: за последние два года мы не кочевали на равнину — и хлеб у нас свой появился, лучше стали жить… Да и правительству своему немного помогаем, кладем, как говорится, свой камень на его весы.

— Но неужели это правительство, огромное, как гора, не проживет, если не возьмет налога с крошечной деревеньки Эзгилли?!

— Не забывай, дорогой, озеро из капель образуется. Ты не дашь, я не дам кто же тогда даст правительству?

— Если мы все удерем из списка, кто же будет кормить правительство?! Да и куда удирать?

— Будто других не останется, если ты удерешь из списка? Людей на свете много…

— Хорошо, а зачем нас позвали?