В конце концов, он был простой пастух из степи. Его чутье, нервы, мускулы и глаза не были созданы для горных переходов. И он должен был заставлять коня идти вперед, чьей родиной, увы, тоже были не горы.

Сначала, если он видел впереди какое-то препятствие, провал или обрыв, и идти в ту сторону казалось ему опасным, он пытался спрашивать совета у Уроса. Но тот ни разу ему не ответил. Все свои силы сейчас он тратил на то, чтобы держаться в седле, борясь с усталостью, болью и лихорадкой. Ничто больше не имело для него значения. Его лицо было непроницаемо, а взгляд лишен выражения.

И Мокки перестал к нему обращаться за помощью и ободрением. Чувство, что он оказался один в этих страшных горах, подстегнуло его страх. И из страха выросла ненависть. "Это ты! Ты этого хотел, безумец! Ты заставил меня и Джехола идти по этому пути! - думал Мокки - А теперь тебе наплевать, что нам страшно. Да будь ты проклят, ты один во всем виноват!"

Проходили часы...Они шли все дальше через этот лабиринт из скал, обрывов и ущелий. Им пришлось пройти сквозь темный грот, столь длинный, что казалось они никогда не дойдут до конца, и в нем они слышали шепот прикрепившихся к стенам горных духов. А потом начался такой крутой подъем, что им пришлось освободить Джехола от его груза, и тут же все - одеяла, одежду, еду и посуду - сбросил в пропасть неожиданный порыв ледяного ветра.

Небольшой выступ скалы, до которого они дошли с наступлением сумерек, и с которого далеко внизу, можно было разглядеть долину, - был так узок, что Мокки закрыл глаза, чтобы избавиться от головокружения.

За все время этого опасного пути, ни Мокки, ни Урос, ни Джехол не чувствовали ни голода, ни жажды. Но теперь, когда они вышли на надежную тропу, только одно желание испытывали они - пить!

Джехол мог найти воду, благодаря своему чутью. И Урос предоставил ему право идти куда он захочет.

Тот наклонил голову и заржал. Сперва он шел медленно, ноздри его вздрагивали, казалось он не может решиться. Урос и Мокки терпеливо ждали. Он остановился еще раз, коротко заржал и помчался галопом вперед. Каждый его прыжок отзывался болью в теле чавандоза, и Мокки собрав последние силы, побежал за ними.

До их слуха донеслось тихое журчание воды, которое становилось все громче, пока не превратилось сначала в ясный шум, а потом в грохотание. Они подъехали к большому водопаду, который вырывался из глубины скал.

Солнце играло в его водяных брызгах. Мокки и Джехол наклонились и жадно начали пить холодную воду. Тут же по спине саиса ударила плетка и еще один удар пришелся ему по уху. Тот повернулся - над ним - свесившись из седла склонился Урос. В руке он гневно сжимал плеть, кожа его лица была серой, а губы бескровными. И Мокки, скорее из-за страха перед этим нечеловеческим лицом, чем перед плеткой, быстро вытащил из-за пояса небольшой бурдюк, наполнил его водой и передал Уросу. Тот пил не торопясь, глоток за глотком.

Ветер становился холоднее. По травам , кустам и деревьям пронесся шорох, возвещающий приближение ночи. Над голыми пиками гор, закружили орлы, расправив свои быстрые крылья. Мокки проводил взглядом хищных птиц, возвращающихся к своим гнездам, и подумал о том, что им, Уросу и ему, придется провести всю ночь до рассвета, в этих высоких горах. Всю ночь с ее тьмой и холодом, не имея ни еды, ни одеял, которые поглотила пропасть. Ничто не защитит их теперь от ледяного ночного ветра..

- Что ты будешь делать, если я замерзну? - неожиданно задал ему вопрос Урос.

- Ничего - ответил Мокки.

- Потому что ты так сильно меня ненавидишь, или потому что хочешь получить лошадь?

- Из-за обеих причин - процедил Мокки сквозь зубы.

На одну секунду на лице Уроса отразилось удовлетворение. Он заставил Мокки чувствовать именно то, что ему было нужно.

- Хорошо, мы отправляемся дальше.

Боль в его ноге почти лишала его способности ясно мыслить. Ткань на ране, ослабла и размоталась, а палки, которые должны были фиксировать перелом, он давно потерял. Температура начала накатывать на него огненными волнами. Яд от гниющей раны, кровь разнесла по всем венам его тела. Перед глазами у него все закружилось, кусты, скалы,- небо с первыми звездами обрушилось на него - и он потерял сознание.

Что вновь привело его в чувство? Неровный шаг лошади? Или это случилось из-того, что ко всем запахам, которые он, обострившимся от лихорадки чувством, воспринимал сейчас так четко - к запаху воды, листьев, древесной коры, камней - примешался еще один, чужой запах. Запах дыма, людей, огня, и тепла? Этот запах он чувствовал все сильней. Урос открыл глаза.

- Где юрта?

- О какой юрте ты говоришь? - удивился Мокки.

- От которой идет дым, дурак! - ответил Урос.

- Дым...- повторил Мокки недоверчиво - Какой дым? Ты бредишь...

Но в этот же момент, он почувствовал его тоже - запах кипящего бараньего жира и горящего дерева.

Мокки дернул Джехола за уздечку.

- Торопись!...- крикнул ему Урос - Быстрее!

Перед его глазами вставали картины, одна прекраснее другой. Большой костер после ледяной и безлюдной ночи. Поблескивающий медный самовар...стена...защищающая от непогоды крыша... на полу ковры, разноцветные одеяла и подушки,...чапаны...и плетки...и спокойные, дружелюбные лица, которым можно доверять... Он видел перед собой картину степной юрты, в которой рос ребенком. Юрту из камыша и войлока, под круглой заостренной крышей.В своем лихорадочном видении он почти не различал места и времени, и казалось ему, что не он направляет Джехола к юрте, а его самого ведут к ней держа за руку, как когда-то вела мать.

- Мы пришли! - закричал Мокки - Пришли!

Урос открыл глаза, закрыл их опять, а затем открыл снова. Напрасно. Прекрасная картина исчезла, колдовская мечта разрушилась. Вместо нее осталась реальность: жалкий очаг, и натянутая на толстые ветки грязная, коричневая материя, которая создавала иллюзию палатки. Дополняли картину несколько нищих, оборванных фигур.

Высокий, худой мужчина и его невероятно толстая жена, подошли к ним и низко поклонились.

- Добро пожаловать! Какая честь для нашей палатки, что вы решили остановится здесь.

Их униженное поведение и голоса вызвали у Уроса отвращение. Нет, не благородных всадников степей встретил он, а людей еще более отвратительных, чем даже джаты. Это были низкие кочевники-бродяги, которые жили за счет воровства и попрошайничества, или же нанимались за несколько афгани на работу к крестьянам или беям, - и исчезали через пару недель. Но причиной такого презрения к ним была не бедность, - нет: того кто и в бедности сохраняет достоинство, люди уважают. Но у этих людей постоянный страх перед нищетой разрушил всякую добродетель. Не было никакой низости, на которую они бы не пошли, лишь заплати им звонкой монетой. Толстуха и ее муж, который своими длинными конечностями напоминал паука, уставились на Джехола. И чем более они понимали на какой великолепной лошади сидит Урос, тем сильнее сгибались их спины.