Unknown

У первой тележки одно колесо было самоубийцей, делало что хотело, вращалось как сумасшедшее против остальных трех. Тележку номер два явно недавно прокатили по жвачке или дерьму. Ее переднее правое колесо застревало и переставало крутиться через каждые несколько секунд. У третьей тележки на ручке был комок чего-то подозрительно желтовато-зеленого. (Несомненно, это была козявка, и, думаю, Кэннон, который пытался сдержать рвотный рефлекс при виде этой субстанции, вообще слетел бы с катушек, скажи я вслух, что это.)

Если кто-нибудь еще, ну кроме Коннера, конечно же, возвращался бы за тележкой так много раз, у меня была бы такая реакция на эту задницу: «у меня кончился Паксил (антидепрессант), когда начались месячные, и обнаружилась аллергия на шоколад». И это полностью подтверждает теорию Джареда. Но когда Кэннон, которого мы уже признали, как перфекциониста, делает так, я даже не могу притвориться раздраженной. Есть что-то комичное и в тоже время очаровательное в том, как он ведет себя, будто бы у него ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство).

Девушки за кассами 1-3 с удовольствием наблюдают за происходящим, накручивая волосы на пальцы и пронзительно хихикая. Очевидно, они тоже считают его поведение забавным.

Наконец-то он находит тележку, которая его устраивает. Его «да» сопровождается вскинутым вверх кулаком. Он хорошенько толкает ее, и, пока тележка катится, запрыгивает на нижнюю перекладину. Мне приходится ускорить шаг, чтобы догнать его.

— Хочешь покататься? Я буду толкать тебя, — предлагает он, но я отказываюсь и начинаю бесцельно бросать в тележку все подряд.

Я прохожу один пролет, когда он несется ко мне, улыбаясь во весь рот:

— Уверена, что не хочешь покататься?

Я хихикаю, игнорируя его и продолжая искать витамины для мужчин. Такие, чтобы Коннер действительно мог принимать их, а не те, что «на вкус как обувь Бетти». У витаминов, что принимаю я, нет никакого вкуса, но попробуйте ему это объяснить.

— Мне так жаль.

Паническое извинение Кэннона отвлекает мое внимание от этикетки, которую я читаю. Я хлопаю ладонью по губам, чтобы сдержать фыркающий смех. Поскольку я могу с уверенностью сказать, что никто не пострадал, развернувшаяся передо мной сцена мгновенно развеселила меня.

— Вы уверены, что в порядке? Я действительно очень сожалею, — извиняется он. Его руки трясутся, пока он внимательно осматривает пожилую женщину, которую, по-видимому, чуть не задавил, когда занимался серфингом на тележке.

— Смотри, куда едешь! — она трясет перед ним костлявым пальцем. — И толкаешь тележку! Это не парк развлечений, молодой человек! — давая ему нравоучения, она качает головой с пластмассовыми бигуди. Женщина разворачивается и ковыляет прочь, дважды оглядываясь с уничтожающим взглядом, чтобы удостовериться, что он осознал всю степень ее презрения. Стараясь сдерживать смех, я закусываю губу так сильно, что она начинает пульсировать. Кэннон поворачивается ко мне.

— Как думаешь, она в порядке? Не думаю, что причинил ей вред. Она сказала, что с ней все хорошо. Ты же слышала, как она произнесла это? О-она возникла прямо передо мной, — он задерживает дыхание, откидывает назад свои волосы и выдыхает долго и протяжно.

— Кэннон, — произношу я строго, чтобы он вышел из состояния паники и посмотрел мне в глаза. — С ней все хорошо, расслабься. А сейчас, — мое лицо дергается, потому что невозможно дальше сдерживать ухмылку, — подкати тележку ко мне с обеими ногами на полу, а затем медленно отойди.

Он склоняет голову шаркает ботинками по полу, когда подкатывает тележку ко мне с выражением лица, как у нашкодившего щенка.

— Я же сказала тебе, что та бедная пожилая женщина в порядке. Предполагаю, что ты все еще дуешься, потому что больше не можешь кататься на тележке? — поддразниваю я его.

Медленно подняв глаза, он улыбается и подмигивает мне.

— Типа того.

— Ты ужасен, — посмеиваюсь я, оттаскивая оружие на колесах подальше от места преступления. — Пошли, Андретти (прим. династия автогонщиков). И постарайся больше не приставать к пожилым дамам.

Мы проходим вдоль еще нескольких пролетов, хватая бесполезную ерунду, которая нам в действительности не нужна, разговариваем и все время смеемся. Шоппинг с Кэнноном — это весело, непринужденно и… легко. Я думаю, что рядом с ним всегда так. Хотя общаться с Кэнноном непросто, знаменитое клише, потому что разговаривать с кем-то новым, тщательно подбирая и отфильтровывая каждое произнесенное слово, никогда не бывает «легко». По правде говоря, он обаятельный, интересный и веселый. И общение с ним комфортное настолько, насколько это возможно для меня. И, может, я не сразу понимаю все его шутки, но зато он понимает мои! У него есть врожденное, ни с чем несравнимое умение заставить тебя чувствовать себя самым веселым человеком в мире…и я наслаждаюсь этим. Мой сдержанный юмор не для каждого, почти ни для кого, на самом деле, но Кэннон подтвердил то, что я подозревала все это время — я чертовски смешная.

— Почему ты покупаешь три разных зубных пасты? Ты привереда, да?

— Я говорила тебе. Коннер очень щепетильный в том, чтобы никто не пользовался его пастой. И я не собираюсь делиться ею с мальчиками. Они никогда не закручивают колпачок обратно, поэтому горлышко тюбика пачкается.

— А почему они сами не покупают?

— Они просто этого не делают. Я здесь, и я не против.

Я поворачиваюсь и перегибаюсь через край тележки, вываливая охапку зубных паст, бритв и мужского шампуня. Кэннон смотрит на меня критическим и проницательным взглядом.

— Ты не берешь свою долю с концертов, автобус принадлежит тебе, и ты всем покупаешь вещи. И что тебе это дает?

— Я не беру то, в чем не нуждаюсь, и мне нравится помогать своим друзьям. Все просто, — это исчерпывающий ответ, больший, чем я обычно даю. Я уже повернулась к нему спиной, направляясь к средствам для волос.

— Как думаешь, какую взять? — спрашиваю я, когда он подходит ко мне. В левой руке я держу коробку с пурпурной краской для волос, а с темно-фиолетовой — в правой.

Коннер в недоумении округляет глаза.

— Эм, никакая. Какой твой натуральный цвет волос?

— Фу! Скучный и уродливый коричневый. Нет уж, спасибо, — я трясу коробками, напоминая ему о необходимости выбора.

— Коричневый, как твои глаза? — его слова больше походят на шепот.

— Да, а сейчас…

— Кроме тех случаев, когда ты одеваешь светлый верх, белый или розовый. Тогда они становятся орехового цвета с прелестными зелеными крапинками в них.

Ретт был прав — он поэтичный. Мы стоим лицом к лицу, не двигаясь, я все еще держу коробки в руках, а он не отводит от меня свой обжигающий взгляд. Я — Лиззи, и он досконально рассмотрел мои глаза. Легкий жар заливает мои щеки, и я резко наклоняю голову, пытаясь не нервничать. Затем он обходит тележку, стоящую между нами, и останавливается совсем близко, изучая полки позади меня.

— Я бы выбрал вот эту, — он отступает назад, говоря со мной со всей откровенностью. — «Теплый каштановый». Не то чтобы сейчас ты выглядишь некрасиво, но готов поспорить, что это захватывающе, когда ты можешь быть самой собой. Если ты в любом случае что-то меняешь, почему бы снова не стать прежней Лиззи?

Вот, опять это слово. Лиззи.

— Ладно. Хорошо, — я пожимаю плечами, возвращая на место выбранную мной краску, затем выхватываю коробку из его руки и бросаю в тележку. — Прошло немало времени с тех пор, как я делала что-то естественное. Черт возьми.

— Отличный выбор, — он подмигивает мне, опираясь на тележку, которую теперь толкает очень аккуратно. — Мы взяли все, что нужно?

— Ты не хочешь купить телефон? Кто-то может беспокоиться о тебе.

— В этом нет необходимости. Единственный человек, который может волноваться обо мне, это моя сестра Соммерлин. Но, в любом случае, я не знаю ее номера телефона. Я всегда просто забивал ее имя в сотовый.

Тайна под названием «Соммерлин» раскрыта — это сестра.

— А что насчет Гертруды? — невинно спрашиваю я.

— Кого?

— Гертруда. Эстер. Невеста.

— Бывшая невеста. Рути.

Я равнодушно взмахиваю рукой:

— Без разницы. Я была близка. Ох уж эти старые женские имена.

— Гертруда, — бормочет он с ухмылкой, качая головой. — Сомневаюсь, хотя, в любом случае, мне все равно. Но сейчас, когда ты заговорила об этом, я не хочу, чтобы Соммер беспокоилась. Может, я смогу воспользоваться твоим ноутбуком, чтобы зайти в свою электронную почту и написать ей письмо? И моим родителям, наверное, тоже.

— Конечно, — киваю я.

Хорошая идея. Полагаю, мы закончили с покупками. Наша тележка была заполнена до краев. Незапланированные покупки полностью скрывали те, за которыми мы пришли, включая шесть пар боксеров-брифов и упаковку чего-то, похожего на носки, хотя кого это волнует?

— Я видел аквариумы у дальней стены. Надо проверить, не нашли ли они новых рыбок для Коннера. Если нет, то мы можем помочь.

Такой заботливый. Но неужели он не заметил, как я писала сообщения своему дяде уже раз десять? Я не только в курсе того, что они нашли зоомагазин, но и того, чем они занимались весь день.

— Не нужно. Они нашли, — с признательностью произношу я, — но спасибо, что думаешь о Коннере. Ты хорошо к нему относишься.

— Я хорошо отношусь к нему, он — ко мне. Мы друзья. А что? — он перестает выгружать покупки на конвейерную ленту и встречается со мной взглядом. — Ты боялась, что я ему не понравлюсь? Или кому-то из них?

Они друзья? Часть меня хочет верить, что он искренен по отношению к Коннеру, на самом деле, настолько сильно, что еле сдерживаю слезы прямо сейчас. Но другая часть меня, та девушка, что запрыгивала на спины взрослых парней и била их по головам изо всех сил за то, что они бесчувственные говорливые придурки, настроена скептически. И хуже всего, что, если он притворяется, говоря все это, как мошенник с подвешенным языком, которому всего лишь нужно место для ночевки, и который просто говорит то, что я хочу услышать? Это была бы наивысшая степень жестокости, заложенная надежда, оказавшаяся ложью.