Я приподнимаюсь, пока Кэннон ставит на паузу наше выступление, мы оба стараемся не засмеяться.

— Нет, приятель, мы просто смотрели фильм, пока ждали твоего возвращения. Хочешь досмотреть вместе с нами? — я хлопаю рукой на место рядом со мной.

— Нет.

Но он все равно садится рядом с нами.

— Бетти, а Кэннон — твой муж?

Я давлюсь смехом. Мой братец и то, что вылетает из его рта — самая большая радость в моей жизни.

— Нет, Коннер, он мой хороший друг, и он смотрит фильм вместе со мной.

— Это хорошо. Потому что девочки не должны быть в постели с мальчиками, если они не их мужья. Так мама говорила.

У меня застывает кровь, а мое тело содрогается от предчувствия беды. Кэннон тотчас ощущает мой страх, разворачивается так, чтобы сидеть с нами в кругу и еле уловимо обнимает меня за талию.

— Что ты имеешь в виду, Кон? Когда мама говорила это?

Вероятно, он выхватил несколько слов из совета, который она дала, возможно, что-то в стиле «никакого секса до свадьбы» и повторил их в своей вариации. Но тоненький голосок в моей голове заставляет меня копнуть глубже.

— Я не знаю.

Он пожимает плечами и неожиданно вскакивает, чтобы изучить свой аквариум.

— У тебя есть с собой телефон? — шепчу я Кэннону на ухо. — Запиши это, не привлекая его внимания.

Прямо сейчас мой инстинкт запускается на полную. Я жду, пока он достает телефон из кармана, и когда подмигивает, что готов, я снова пытаюсь разговорить своего брата.

— Коннер, можешь подойти, присесть и поговорить со мной, пожалуйста?

Он слишком драматично вздыхает, но падает обратно на матрас.

— Приятель, когда мама говорила тебе по поводу мужей и постелей?

— Она не мне говорила, Бетти, она говорила это папиной подруге. «Это мой муж и моя постель, ты, бродяжка! По крайней мере, имей приличие держать это подальше от моего дома!» Она была в ярости.

Столько лет и ничего, а затем откуда ни возьмись, именно сегодня он просто с точностью вспоминает не только ее жесты и мимику, цитируя слова моей матери, он даже изменяет голос, чтобы сымитировать ее. Я трясусь от гнева, почти из первых рук узнавая, что происходило в том доме, но больше от предвкушения, очень надеясь, что воспоминания продолжатся и приведут меня к заключению о том, что я подозревала все это время.

— Что случилось дальше, приятель? — еле слышно произношу я, хоть и напуганная, но все равно желая узнать больше из этой истории.

— А затем я попытался обнять маму, потому что она плакала. Папа кричал на нее. Он заставил, — он прерывается, сжимая кулаки, а его лицо становится красным. — Папа заставлял маму плакать. Он был зол на нее.

Кэннон порывисто придвигается ближе, кончики его пальцев упираются в мое бедро в ободряющем жесте.

— Ты отлично справляешься, Коннер. У тебя потрясающая память. Ты такой умный, — я поощряю его и делаю глубокий бодрящий вздох. — Что еще произошло?

— Я сказал ему оставить маму одну. Я хотел обнять ее, Бетти. На папе было надето только нижнее белье, — смеется он. — Мама сказала, что хочет развода.

Я бросаю быстрый взгляд на колени Кэннона, чтобы убедиться, что его телефон записывает все это. Наконец-то хоть какая-то информация, ключ к тому, что, черт побери, я пропустила, решающий толчок к разрушению моей семьи. Я могла бы заплакать, но также легко и запрыгать от радости, что поначалу может показаться сумасшествием, но нет…неведение было самой тяжелой частью.

— А где была папина, — меня тошнит от отвращения, — подруга в это время?

— Она ушла, но без своего нижнего белья.

— И что папа сказал после этого, Коннер, насчет развода?

— Он был очень, очень зол. Он кричал. Он сломал твое фото с пони на стене. Ты расстроена? Я достану для тебя другое.

Он что..? Это ударяет меня словно молнией, его воспоминания довольно выборочные и избирательные, когда всплывают в памяти. Наверху нашей парадной лестницы была площадка, центральная зона по форме почти как восьмиугольник с несколькими дверями в различные комнаты. На этой лестничной площадке вдоль стены размещались два небольших стола красного дерева, декорированные картинами, цветами и тому подобным. На столе слева стояла картина в черной рамке, изображающая меня в семилетнем возрасте верхом на пони Дасти. Я могу представить ее так же ясно, как если бы она была прямо передо мной прямо сейчас.

— Он бросил фотографию в стену, Кон?

Он жестом показывает согласие, но мне необходимо записать его слова, поэтому я разъясняю.

— Да?

Смотря на меня встревоженным и ранимым взглядом, он отвечает.

— Да. Прости, сестра. Я достану для тебя другую.

— Все в порядке, — я протягиваю руку и похлопываю его по ноге, — я не расстроена, правда.

— Мама не хотела, чтобы он ломал твои вещи. Она даже собиралась вызвать полицию! — его лицо и голос становятся более эмоциональными. — И папа гонялся за ней, крича «только через мой труп», а затем мама отправилась на небо.

Подождите, теперь я сбита с толку. Моя мама умерла во сне, намного позже моего возвращения из лагеря. Я думала, эта ссора случилась, пока меня не было. Обычно я могу уследить за тем, что говорит Коннер, но сейчас я в растерянности.

— Бетти, я устал. Могу я занять свою постель?

— Ох, конечно, прости. Мы не будем тебе мешать.

Я бы, конечно, хотела, чтобы он продолжал говорить, но не хочу, чтобы на записи это звучало, будто я направляю и подталкиваю его. И теперь я озадачена, даже понятия не имея, о чем дальше спрашивать. Кэннон и я поднимаемся, и Коннер спешит на середину кровати, сворачиваясь калачиком под одеялом.

— Хочешь, чтобы я посмотрела вместе с тобой какой-нибудь другой фильм? — тепло спрашиваю я его, несколько обеспокоенная, что для него все это было слишком.

— Нет, я хочу спать. Увидимся утром. Кэннон, мы можем приготовить завтрак?

Кэннону приходится прочистить горло, так как он слишком долго молчал.

— Конечно. Просто разбуди меня, когда будешь готов.

Я тихонько прикрываю дверь в комнату Коннера и, обернувшись, обнаруживаю Брюса, который обычно никогда не остается в автобусе на ночь, сидящего за столом. Привычные четыре морщинки беспокойства на его лбу превратились в шесть.

— Ты слышал, — констатирую я по ответу, написанному на его лице. Садясь напротив, опираюсь локтями о стол и позволяю голове упасть на раскрытые ладони.

Я слышу, как Кэнон ставит чашку кофе перед Брюсом, а затем ощущаю, как он располагается рядом со мной, и наши бедра соприкасаются.

— Спасибо, Кэннон, — вежливо произносит мой дядя, преисполненный благодарности. — Элизабет.

Он поднимает руку, останавливая меня, когда я вскидываю голову, чтобы возразить против употребления этого имени.

— Элизабет Ханна Кармайкл, твоя мама, моя прекрасная сестра дала тебе это имя. Все время, пока она подрастала, — его голос срывается, и он опускает голову. — Она всегда говорила, что, когда у нее будет дочь, она назовет ее Элизабет. Каждая ее кукла носила имя Элизабет.

Он трясет головой, посмеиваясь, предаваясь воспоминаниям с сияющими глазами.

— Так что вместо того, чтобы ненавидеть это имя из-за него, попробуй принять его ради нее.

Что ж, раз он так говорит.

— И не сдерживай слезы, юная леди. Ты и вполовину не такая жесткая и стервозная, какой хотела бы себя считать.

— Согласен, — вставляет Кэннон, сжимая под столом мое бедро.

— То, что Коннер рассказал тебе, это большой прорыв, в тот час, когда ты больше всего в этом нуждалась, — мой дядя улыбается мне, многозначительно изогнув бровь. —Моя сестра, твоя мама поработала сегодня.

Мое тело напрягается, каждый его дюйм покрывается мурашками.

— Вот как мы поступим. Я останусь сегодня вечером с Коннером в автобусе, а ты в моем номере в отеле. Хорошо выспись, а утром, когда он не сможет услышать или будет под присмотром, позвони своему адвокату и расскажи, что ваш ублюдочный отец замышляет. Также дай ему знать, что Коннер вспомнил сегодня. Посмотрим, как он посоветует поступить дальше.

Я решительно киваю, зная, что это идеальный план действий. Но одна вещь все еще изводит и беспокоит меня.

— Я боюсь, что достоверность воспоминаний Коннера будет подвергаться сомнению, потому что кое-что не совсем верно. Это не могло произойти так, как он сказал. Я была дома, когда умерла мама. Не было никакой крупной ссоры, она просто пошла в кровать и не проснулась. Моего па… моего отца даже не было дома, когда я, в конце концов, отправилась проверить ее в то утро, и она была, — Кэннон крепче прижимает меня к своей груди. — Она была уже мертва. Она была холодной и окоченевшей. Такой, — я задыхаюсь, — такой холодной.

— Если позволите, — робко вмешивается Кэннон. По-видимому, мой дядя побуждает его продолжать, так как я не уклоняюсь от его уютных объятий, уткнувшись лицом в пахнущую свежестью футболку, обтягивающую его твердую грудь. — Как у человека, видящего ситуацию со стороны, у меня есть кое-какие мысли, если ты сможешь помочь мне сложить все кусочки информации воедино. Но только, если ты в состоянии, — он целует мою макушку. — Скажи только слово, и мы подождем. Я не могу снова видеть тебя в таком состоянии, как сегодня ранее.

— А что было с ней ранее? — Брюс рявкает в бешенстве, заставляя меня вздрогнуть рядом с Кэнноном.

— Полегче, — успокаивает его Кэннон. — Лиззи рассказывала мне немного обо всем этом во время нашей прогулки, и у нее случилась довольно серьезная паническая атака. Она отключилась, ну, на очень долгое время. И я не собираюсь лгать вам, я дал ей пощечину, чтобы привести в чувство.

Его голова поникла так же, как и его голос, он запускает руку в волосы.

— Больше ничего не работало, — Кэннон вскидывает голову и смотрит Брюсу прямо в глаза, — я должен извиниться и перед вами тоже, потому что я говорил, что никогда не причиню ей боль.

Он снова обнимает меня, сильнее сжимая и не оставляя ни единого шанса на побег. Это самая последняя мысль, которая приходит мне на ум.