Я издаю резкий смешок, который звучит даже более жестоко, чем мои следующие слова.

— Но к тому моменту Коннер не мог даже сосчитать деньги — неверный способ помочь. Было уже слишком поздно. Ха.

Я чувствую изумление и неуверенно протягиваю руку, чтобы проверить — да, я плачу.

— До этой секунды я даже не подозревала, насколько сильно я злюсь на свою маму. Я всегда думала о ней как о своем ангеле-хранителе.

Она ушла, ушла окончательно. Рана снова открыта, такое чувство, словно я только что опять потеряла ее.

— Эй, — он приподнимает мою голову. — Она твой ангел. Лиззи, твоя мама любила тебя. Слабость не означает зло. Кроме того, если посмотреть с другой стороны, это выглядит так, будто она настолько погрузилась в свое несчастье, что не смогла справиться с этим. Она вызывает у меня скорее сочувствие, нежели злость.

— Может быть. Я не знаю, — я закрываю глаза, а он держит мою голову в своих руках. — Теперь я готова поспать.

Он перекатывается на спину и осторожно увлекает меня за собой, размещая мою голову на своей согнутой руке, чтобы легче было моей шее, и без остановки целует мои волосы снова и снова; это последнее, что я запоминаю.

Всего несколько часов спустя Кэннон будит меня, покрывая мое лицо поцелуями и что-то воркуя на ухо. Убедившись, что я окончательно проснулась, он идет в душ, в то время как я звоню своему адвокату Уиллу Моррисону. Он был со мной с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, и я боролась за опеку над Коннером, и помог мне выиграть. К счастью, его отец работал на моего дедушку, со стороны мамы, конечно, поэтому он был готов пойти против такого влиятельного человека, как мой отец.

Я вкратце изложила ему планы моего отца, а также рассказ Коннера, но его реакция была довольно мрачной. Он собирается перезвонить мне после того, как сам сделает несколько звонков и проверит кое-какую информацию. Но он полагает, что при условии, если мой отец не скрывает их местоположение и открыт для общения, пока они в отъезде, то он находится в рамках правовых принципов нашего соглашения и может забрать Коннера. Что касается воспоминаний Коннера, то необходимо провести оценку утвержденными специалистами в области психического здоровья, и подробно изложить им все лично.

Он что, блин, шутит? Нельзя просто щелкнуть пальцами и ожидать, что Коннер повторит все по памяти по первому же требованию! Следовательно, воспоминания Коннера в основном бесполезны.

Находясь на грани уныния, я одеваюсь и плетусь в ванную, чтобы привести в порядок волосы и почистить зубы, не обращая абсолютно никакого внимания на уединенность Кэннона. Он уже вышел из душа, полотенце обернуто вокруг его талии, а капельки воды блестят на его груди, но один быстрый нерешительный взгляд — это все, на что я способна.

— Плохие новости?

Он встает позади, сжимая мои плечи, и находит в отражении зеркала мой взгляд.

— Рассказ Коннера не имеет значения, он должен будет пересказать его как по команде во время проверки психического состояния. Этого не произойдет, и я даже не хочу заставлять его пытаться. Они должны проверить мозги того придурка, который думает, что это разумная идея.

— Что насчет поездки с его отцом?

— А вот это вполне возможно. Система правосудия во всей своей красе. Ты можешь поторопиться? — я скидываю его руки и ухожу.

Почему? Потому что я стерва, и мои шрамы покрылись настолько толстой кожей, что даже кто-то такой экстраординарный, как Кэннон Блэквелл не сможет проникнуть сквозь нее. Если это произойдет еще раз — бам! — камни обрушаться в конце туннеля и заблокируют весь свет.

— Ты готова, красавица? — он шагает ко мне и берет за руку.

Я уклоняюсь и пытаюсь отстраниться подальше, но он только крепче сжимает.

— Доверь мне свою боль, Лиззи, пожалуйста. Доверь мне свой гнев, растерянность, возмущение, страх и ощущение бессилия. Раздели их все со мной. Я перенесу это, тебя, нас на другую сторону.

— Пощади меня, — бормочу я, расслабляя свою руку в его ладони в тщетной борьбе; он не позволит уйти. — Ты видел, что получилось в итоге у тебя? Перескочив так быстро, ты пропустил огромный уровень, который есть между мной и, как там ее старушечье имя? Где-то посередине существует множество женщин, которые небестолковые идиотки. Они не угрюмые, не бессердечные, ничем не обременены, не подозрительны и не слабые неудачницы, как я. Тебе есть кого подцепить, знаешь ли. В этом ты просто замечателен. Я не стала бы упоминать о той части, где ты думаешь, будто я нравлюсь тебе, и, тем не менее, это бросает тень на твой здравый смысл и вкус.

— Прости меня, но все, что я услышал, это «у меня действительно плохой день, мой великолепный мужчина, поэтому прошу тебя, игнорируй все, что я говорю, пока я снова не стану твоей милой Лиззи». И мой ответ на это — «да, сирена, я могу это сделать», — он поднимает наши сцепленные руки и целует мою ладонь, наградив меня подмигиванием. — Моя храбрая, оправданно сердитая девочка, ты держишь меня в страхе. Остальные бы сбежали, сдались, забились в угол от беспомощности. Но моя девочка продолжает бороться. Этим утром, — он подмигивает, — так случилось, что я вместе с тобой.

Ах, если бы… Я закатываю глаза, а затем, используя наши сцепленные руки, притягиваю его к себе.

— Даже если ты переживешь меня, мистер Блэквелл, я по-прежнему не уверена, смогу ли я пережить тебя. Может, не в этом смысле, но…, — я выдыхаюсь, остолбенев от того, что сказала вслух такие ужасно откровенные слова.

— Вдох для меня, — он делает вдох вместе со мной, — выдох для себя. Теперь скажи мне.

Хорошо. Настроившись на определенный лад, я могу это сделать… с крепко зажмуренными глазами, разумеется.

— Я люблю того, кто ты есть. Я люблю то, как ты находишь точные слова, чтобы добраться и вытащить настоящую меня, кричащую и упирающуюся ногами. Я люблю то, как ты прикасаешься ко мне, и буря стихает. Больше всего я люблю то, что ты даешь мне надежду, надежду на то, что кто-то вроде тебя мог бы искренне видеть во мне потенциал. Вдох для тебя, — я вдыхаю полной грудью, воздух словно течет по мои оголенным нервам, наполняя легкие. — Выдох для меня.

Я робко открываю глаза и встречаю добрый взгляд насыщенно карих глаз, улыбающихся мне в ответ.

— Моя драгоценная сирена, скажи это снова. Без слов.

Один прыжок, и он ловит меня, притягивая ближе к себе, когда я обхватываю ногами его талию и зарываюсь трясущимися руками в его шелковистые волосы. Я целую его именно так, как представляла в своих мечтах — необузданно, голодно, уверенно — переплетая наши языки в борьбе желания и страха, нужды и храбрости, достаточной, чтобы попытаться. Его сильные, умелые руки крепко сжимают мое лицо, наклоняя голову под нужным ему углом, и я позволяю ему глубже проникнуть в мой рот. Он делает вдохи и выдохи за нас обоих, его воздух — мой воздух, и я хнычу, извиваясь всем телом напротив его в стремлении стать еще ближе.

— Я все улажу, — произносит он напротив моих губ, а затем отстраняется, оставляя последний, целомудренный поцелуй. — Слышишь меня, Лиззи?

Я не могу сдержать улыбку, озаряющую мое лицо, и киваю, внутренне визжа от восторга.

— О`кей, пошли уладим это дерьмо.

— Наконец-то Кэннон дома! — кричит Коннер, когда мы заходим в автобус. — Я специально голодал из-за вас, чтобы приготовить завтрак. Слышите это? — он появляется прямо перед нами, похлопывая себя по животу.

— Я не слышу…

— Шшш, — перебивает он меня. — Мой желудок вот-вот начнет грохотать.

Я смеюсь вместе с Кэнноном, который все-таки находит сил ответить.

— Моя вина, Кон. Пойдем займемся делом, пока ты не умер от истощения.

Я обращаю внимание на остальных в автобусе, оба мальчика Фостер смотрят на меня с нежными улыбками на лицах. Когда я встречаюсь глазами с Реттом, он манит меня пальцем, и я, не колеблясь, бросаюсь в его объятия. В этих сильных и мужественных руках я всегда буду чувствовать себя в безопасности, они напоминают мне о времени, когда только Ретт мог достичь моих самых темных глубин, когда он был единственным, кто понимал меня лучше всех. Но это не те объятия, которые я буду искать первыми, и эта мысль вызывает небольшой приступ грусти, сжимающий мою грудь.

— Всегда будь моей девочкой, — он шепчет мне в ухо, — а теперь и его женщиной. Тебе это к лицу.

У меня вырывает громкий и наполненный болью всхлип, но он успокаивает меня и целует в висок.

— Он не может заменить нас, не больше, чем я бы смог заменить его; это совершенно другое. Существует множество разных видов любви, Лиз. Я более чем рад тому, что есть у нас, и чертовски счастлив видеть, что ты познала нечто другое. Понимаешь, о чем я? — он слегка отстраняется назад, чтобы взглянуть на меня, залитую слезами горечи и радости одновременно, и я посылаю ему слабую улыбку. — А теперь приведи себя в порядок, и давай разработаем план дальнейших действий. Я разбужу Брюса, чтобы отправиться в путь.

— Уже сделано, — вставляет Джаред, — Он поднимается. Линкольн, мы едем! Доброе утро, леди.

Он разводит руки в стороны, и я охотно падаю в его объятия.

— Просто черная полоса, но не волнуйся, мы со всем справимся, — он целует меня в лоб и выпускает из рук, слегка щелкнув по уху.

— Я так сильно люблю вас обоих, — я перевожу взгляд с одного на другого. — Я не смогла бы справиться без вас. Я недостаточно часто говорю это — спасибо вам.

— Боже мой, Свистящие Штаны, ты заставляешь нашу девочку стать мягче! — Ретт поддразнивает Кэннона, который оборачивается с весельем в глазах, но с выражением решительности на лице.

— Моя девочка, — он подмигивает, фокусируясь на мне всего лишь на мгновение, прежде чем отворачивается и возвращается к приготовлению завтрака.

— А вы…

— Ты долбанный сплетник, Джаред, и это не твоего ума дело, — Кэннон быстро обрывает его, не отводя взгляда от еды.

— Иии, думаю, я схожу в душ, — драматично произношу я. — Веселитесь, мальчики.