- Спасибо, но предложением не воспользуемся!

Я глядел, как он умело снимает объект со стены и заворачивает во взятый без спросу коврик. Моника молчала, явно жалея потерю бесценного артефакта. Я решил спросить:

- А собственно, Мыкола, зачем тебе зеркало?

- Зачем? Интересный вопрос! На самом деле, эта чудесная штучка многофункциональная. Имея ее и девицу с соответствующими способностями, хотя в ваши времена девственницу найти сложнее, чем леопарда-вегетарианца, с ним много чего можно получить. Оно представляет собой ключ к знаниям, а еще – отмычкой к вратам вне времени и пространства, которые весьма нужны ны­нешним моим хозяевам… Впрочем, слишком много вы желаете знать.

Разговор я поддерживать не стал. По его ауре я не мог понять, кому он служит в настоящее время: арабам, российским олигархам или, возможно, какой-то прогрессивной организации альтерна­тивных глобалистов. Но кое-что любопытное я увидел и, чтобы поддержать беседу, задал вопрос:

- А почему ты хотел убить меня тогда? Маргарета ведь верно утверждала, что, будучи мерт­вым, я никак бы Пекарскому пригоден не был.

Мыкола скорчил губы в сатанинской усмешке.

- Ну что же, по некоторым вопросам наши интересы с паном Пекарским слегка расходились. Пока речь шла об умножении анархии в Польше, я помогал ему, как мог; но вот когда появился шанс на реализацию его планов, я не мог такого допустить…

- Это Москва тебе платила?

- Вот сразу: платила! А разве не мог я что-то сделать по собственной инициативе?

Говоря это, он еще раз засмеялся и на своих паучьих ногах поспешил на террасу. Мы пошли за ним, глядя, как он без страха перескакивает балюстраду и, подобно мухе, без какой-либо стра­ховки, с огромной скоростью спускается по вертикальной скале.

Еще до того, как он исчез с наших глаз, я сунул руку в карман за телефоном. Гражданский долг обязывал позвонить карабинерам. Мыкола с зеркалом представлял угрозу еще большую, чем без него. Но меня удержала Моника.

- Прежде, чем звонить, тебе следует кое-что узнать. Когда я купила зеркало, оно было в ужас­ном состоянии.

- Понимаю, ты очистила раму…

- И заменила стекло новым, заказанным специально в стекольной мастерской в Мурано, очень красиво состаренным… Вот только уже без магических свойств. Будем надеяться на то, что этот ужасный человек отсутствие эффективности зеркала станет приписывать не стеклу, но паршивому качеству современных девственниц.

Я обнял Монику, стараясь не думать о том, что произойдет, когда Мыкола заметит подмену. Не оставалось ничего другого, как только сворачивать манатки и бежать, хотя бы на Караибы!

- А что случилось с оригиналом? – спросил я ради порядка.

Моника наморщила носик, как обычно, когда перед ней стояла какая-то проблема.

- Надо подумать. Если не выбросила, наверняка болтается где-то на чердаке.

Я все же вытащил сотовый телефон, но, прежде чем связался с полицией, до меня донеслось эхо выстрела. Я выглянул с террасы, и передо мной предстал странный вид: Мыкола, который, как мне казалось, давно опустился вниз, полз по вертикальной стене. Но теперь наверх.

На площадке внизу, в свете фонаря, образующего яркий ореол, стоял капитан Раффаэлло Серафини, целясь в чудовище из громадного, старомодного, словно ртуть блестящего револьвера. Убийца наверняка бы ушел от него, только его подвела профессиональная тщательность – он ни за что не желал выпустить зеркала из рук.

Капитан выстрелил во второй раз, а глаз у него был изумительный, полицейский мог бы вы­ступать на Олимпийских Играх, стреляя по тарелочкам. Мыкола, которому пуля попала в грудь, зер­кала так и не выпустил, зато отлип от скалы и полетел вниз.

Упал он прямиком под ноги капитана, тот поставил на преступника ногу в блестящей санда­лии. Раздался треск, похожий на тот, когда давишь таракана, только дополнительно усиленный и пропущенный через гигантский динамик. А потом тело Мыколы превратилось в лужу черной грязи, которая просочилась в сточную решетку, Серафини же наклонился и начал собирать оскольки разби­того зеркала.

Мы вернулись в дом. Вместе с Моникой выпили по рюмке коньяка, поскольку от избытка эмо­ций спать не хотелось; тут раздался входной звонок, но, не успел я подойти к панели с мониторами и открыть дистанционно дверь, Раффаэлло Серафини каким-то чудом уже очутился в салоне. Мне он показался невероятно красивым, куда-то исчез искрошившийся зуб, усики же над верхней губой стали русыми, чуть ли не женскими.

- Еще раз благодарю за сотрудничество, - спокойным голосом сообщил он. – Хочу сообщить, что ни одного упоминания о данном инциденте в средствах массовой информации не появится. Но, к сожалению, попрошу вас зеркало возвратить.

- Но ведь оно же разбилось, - выпалила Моника.

Офицер, изображая сожаление, улыбнулся.

- Я говорю об оригинале, signora; по его причине произошло множество несчастий; так что те­перь оно обязано очутиться в более безопасном месте. Signore Альдо знает, что знакомство с буду­щим может оказаться ценным даром, но, в основном, оказывается смертельно опасным бременем.

Моника, по женскому обычаю, еще желала чего-то спорить, но я подумал о подобии дона Ка­милло и пана Пекарского, посему признал правоту Серафини. К тому же я знал больше, чем супруга – блестящий ореол вокруг головы офицера, который мы видим на византийских иконах, и две сияющие полосы, вырастающие у него за плечами.

Моника пошла на чердак, и через какое-то время принесла полицейскому стеклянную плиту, чрезвычайно поцарапанную и тусклую. На первый взгляд – ничего интересного. Капитан отдал салют, чмокнул Монику в руку, после чего вручил нам конверт, сопровождая все это просьбой заглянутьт во­внутрь только утром. Неужели это был какой-то благодарственный бонус?

А потом он удалился, если так можно назвать незамедлительное, мгновенное исчезновение, после которого в воздухе остается какое-то свечение и запах не идентифицированных ближневосточ­ных благовоний.

От массы впечатлений мы онемели, и в таком вот удивленном молчании отправились спать. Интуиция подсказывала, что меня ожидает далекое путешествие.

* * *

Слуга поменял свечи в подсвечниках и поставил на стол перед нами следующий кувшин с ви­ном. Пан Пекарский умолк на мгновение, собираясь с мыслями, что люди всегда делают тогда, когда желают сказать нечто по-настоящему существенное. Я же не отзывался, чувствуя себя так, словно бы еще раз переживал одну и ту же сцену.

- Понимаю, сударь Деросси, что ты колеблешься. Знаю, что план мой принимаешь с отвраще­нием, ну а дело Речи Посполитой, ее бытия или небытия, для тебя, европейца, для тебя вопрос со­вершенно безразличный. Но для меня судьба отчизны дороже жизни самой, любовного желания, важнее даже спасения моей души. Я знаю, что Малгожата тебе нравится. Тогда забирай ее!

- Ч-что? – изумленно выдавил из себя я.

- Если таковой должна быть цена за твои услуги, я отдам тебе и ее, и дюжину других Малго­жат. Бери ее, женись на ней и плоди детвору, много которой нужно будет в новом мире, который мы сотворим.

Я был настолько ошарашен, чтобы что-либо сказать умного, поэтому промямлил только:

- А что же с ее даром, как же станет считывать она будущее из зеркала, став замужней?

- Это, как раз не проблема. Для меня уже нашли в Крыму чудную девицу, прожившую всего тринадцать весен, но пророческими способностями равную ей и даже превышающую Малгосю.

Тут он взял серебряный колокольчик и потряс ним: поначалу, проснувшись, прибежали слуги: Ягнешка, Блажей и Кацпер, затем из башни спустилась моя волшебная принцесса. Не хватало одного лишь Мыколы.

Пан Пекарский подбежал к панне Хауснер и воскликнул, указывая на меня:

- Любишь его?!

Маргарета резко побледнела, не зная, не вызовет ли соответствующий правде ответ каких-то страшных последствий. Только не была она из трусливого десятка.

- Да, - ответила девушка, скромно опустив взор.

- А ты, пан Деросси, которого стану звать Иль Кане, поскольку так мне больше подходит, скажи откровенно, чувствуешь ли влечение к этой панне?

- Да, - ответил я ему, словно эхо.

- Тогда бери ее в жены, а как только пост кончится, прибудет сюда ксёндз плебан, чтобы пе­ред выездом в путь союз ваш оформить. – Теперь же, - он огляделся по сторонам, не оставляя нам времени на благодарности, - всем спать! И оставьте меня одного.

Он взял кувшин, наклонил его и пил, пил и пил, словно бы желая залить вином свои боль и го­речь, которые, вне всякого сомнения, испытывал.

* * *

Прошел Великий Пост, и все праздновали Воскресение Господне. Последние снега сошли, и после длительной и морозной зимы пришел апрель, весьма даже жаркий, что люди считали хорошим предсказанием. За это время, видя Маргарету ежедневно, я влюблялся в нее все сильнее и сильнее, считая дни до церковного таинства, которое должно было случиться в пасхальную ночь. Ничто нее мешало нашим чувствам. Пекарский, хотя, видно, и страдал, но свое слово сдержал.

За все это время во всем имении, ни в округе, поскольку пользовался полнейшей свободой, не заметил я ни единого следа Мыколы. Когда же спросил о нем у пана Михала, получил ответ, что, демаскированный с помощью пани Малгожаты как московский шпион, людей своих потерял, сам жнее, серьезно раненный, скрылся и нескоро теперь появится в границах Речи Посполитой.

Свадьба состоялась в пасхальный праздник; пир был великолепный. Пан Пекарский выступил в качестве первого дружки, и в танец вступал без раздумий, желая скрыть несомненную печаль, кото­рый испытывал, ибо, думаю, что вначале собственные планы с панной Хауснер связывал, но решил ею пожертвовать. А вот что было потом… Тут много можно было бы рассказывать, но скромность не позволяет выдавать тайны супружеского алькова.