Правда, наш медовый месяц продолжался всего лишь около недели. Получив известие, что выкупленная в Крыму девочка уже находится в Замостье, пан Михал решил, чтобы вместе с обяза­тельным Кацпером отправить меня туда, откуда со вспомогательными войсками сандомирской земли, спешащими под Смоленск, я должен был отправиться в Вильно и быть представлен при дворе коро­левы Констанции. Уже ранее мы обменялись письмами с паном Скиргеллой, который весьма радо­вался нашей встрече после стольких лет и обещал по мере своих сил помогать установлению зна­комств и сбору творческих контрактов.

Сейчас в Польше множество дворцов возводится, старые же перестраивают и украшают, так что славный, как вы, человек (конечно, эти слова были сказаны на вырост) работой будет просто завален, - писал он. По дороге я много размышлял о роли, которую приготовил мне пан Пе­карский, размышлял над перспективами, хотя, имея зеркало, можно было сказать – мы играли с от­крытыми картами.

В Замостье к нам присоединилась упомянутая евреечка, предсказательница. На вид ничего, хотя до прелести Маргареты ей было далеко. Пан Пекарский провел с ней пробный сеанс перед зер­калом, что было вывешено в алькове. Подробностей он мне не выдал, но выглядел весьма доволь­ным. Какие же миражи развернула она перед ним? Что он станет папой римским?

Из Замостья мы поспешили в Люблин, после чего направились на Брест и Дрогичин, затем свернули к Гродно, а оттуда до Троков[32] и Вильно было уже недалеко. Пора была прекрасная, земля в цвету, и никто, глядящий на нее, на народ, занятый на полях, на дворы шляхты и магнатские рези­денции, которые мы проезжали, не мог бы сказать, что где-то идет какая-то война, что довольно ря­дом, в московской державе люди умирают с голоду, а бывает и такое, что пожирают друг друга. Нас повсюду приветствовали дружески, обитатели Мазовии пана Пекарского, похоже, не знали, меня же принимали с любопытством, словно бы никогда в своей жизни не видели иностранца. В любом из до­мов или монастырей, в которых мы останавливались, мы могли пребывать долго и пировать, ибо гос­теприимство поляков было просто необыкновенным, и главной проблемой было то, как тактично отго­вориться от дальнейшего пребывания в гостях, объясняя, что нас взывают обязанности, отчизна и лично Его Величество король.

Думаю, что именно так, в путешествии, можно лучше всего узнать страну.

Можно было бы, парафразируя Цезаря, написать: Polonia est omnis divisa in patres tres… (Вся Польша разделена на три части), если бы не то, что сами поляки делят свою Речь Посполитую на две части: Литву и Корону, забывая про третью, крупнейшую – Русь, которая, в силу Любельской унии, отсоединена от Литвы, была включена в Корону. Парадоксов подобного рода в Польше имеется больше – взять хотя бы названия двух местностей, из которых Малая Польша больше Великой Польши, что, впрочем, никому не мешает. Другое дело, что как раз эта ошибка возникла, как мне ка­жется, из неверного перевода слов Polonia Maior и Polonia Minor, что поначалу должны были означать Прольшу младшую и старшую, то есть ту самую Старшепольшу, откуда началась держава Мечисла­вов и Болеславов, и где до сих пор находится церковная столица – Гнезно, месторасположение при­маса во временах без королевской власти, называемых еще interrex. Нельзя не написать и о четвер­той части, которую образует Пруссия, ленное владение Короны, неизвестно почему в Польшу никогда не включенное, хотя случай неоднократно бывал, разве что лишь затем, чтобы немчики, сегодня сла­бые и разделенные, когда-нибудь устроили полякам неприятный сюрприз.

Что же касается пятой части, здесь мне следует прибавить особую книгу добавить, поскольку такой массы еврейства, как в Литве и на Руси, нигде на свете не найти, и, что самое важное, наши "старшие братья по вере" пользуются там такими свободами, что были, возможно, дишь в Иберии в ее мавританские времена, да в Египте, когда Иосиф был советником фараона. У них имеются свои места культа, школы, университеты; у них есть свои раввины и цадики, собственные суды, даже свой сейм. И если чего они и не имеют, что обычно является атрибутом государства – то это собственной монеты, вот только зачем она им, когда они лучше, чем кто-либо иной, смело всяческой валютой кру­тят. И наверняка судьба их лучше судьбы крестьян, состояние которых постоянно ухудшается, по­скольку на них все время висит барщина, та самая жестокая повинность, которую напрасно искать к западу от Эльбы.

О Польше как о стране парадоксов можно было бы еще долго рассказывать. Ибо нет второй такой страны, которая, являясь королевством, называет себя Республикой, король сам является единственным сословием, хотя, помимо владения троном и титулом, власти у него меньше, чем у ка­кого-нибудь губернатора турецкой провинции.

В Гродно пан Пекарский с нами распрощался, не желая, чтобы кто-нибудь хитроумный связал наше совместное знакомство с теми событиями, которые должны были наступить. Появиться он дол­жен был только в Вильно, наверняка, изменив внешность.

Двор королевы Констанции мы нашли в замке в Троках, обширном, еще средневековом строении, расположенном между озерами. Там же пребывал и ее сын, предаваясь любимому развле­чению, каким была охота в ближайшей пуще. Первым, кого мы там встретили, был пан Скиргелла. Увидав меня, он схватил мою особу в медвежьи объятия, восклицая при этом, что я ни в чем совер­шенно не изменился. Вот о нем я того же сказать не мог, поскольку волосы на его голове сделались реже и поседели, даже в бороде появились серебряные прожилки.

Тут же он стал рассказывать, что говорил относительно меня с королевой, и теперь они имеют в отношении меня большие планы, чем писал об этом в письме. Ибо, inter arma silent Musae (среди оружия музы молчат – лат.), и имеются более важные дела, чем украшение дворцов.

- Королевич Владислав, - продолжал Скиргелла, - которому едва только пятнадцать весен ис­полнилось, широким миром заинтересован, только не было у него подходящих наставников, если не считать роя придворных дам, которые его лишь баловали, и пары священников, которые обучили его основам веры и немного в языках. Он прекрасно фехтует, ездит на лошади, танцует, но ему пригоди­лось бы несколько знакомства в сфере свободных искусств…

- И пану кажется, что я мог бы справиться…

- Тут не может быть двух мнений, опять же, тому способствует ваше иностранное происхож­дение. В этой же стране авторитет земляка признать труднее всего.

Королева приняла меня после обеда. Мне она показалась особой совершенно неинтересной, лишенной красоты и высших интеллектуальных стремлений: типичная венская клуша, которые тыся­чами сидят в кухнях, готовя еду мужьям и штопая им штаны. Относительно ее супружества с королем Зигмунтом решение приняли правящие дворы и сам папа римский, который выдал разрешение ко­ролю-вдовцу вступить в брак с сестрой своей покойной супруги.

Во время этой аудиенции говорил, в основном, Скиргелла, я же, представленный как благо­родно рожденный Альфредо Деросси Иль Кане, вежливо подтверждал его слова, стараясь произве­сти на королеву хорошее впечатление. Более-менее длительно я высказался раз, когда Констанция выпытывала про мой алхимический опыт, расспрашивая: не чары ли это. Я ответил, что наверняка – нет, ссылаясь здесь на авторитет императора Рудольфа, который весьма любит эксперименты по­добного рода. Рассказал я ей и о процессе трансмутации, за которым наблюдал лично (правда, умол­чав о стоявшем за всем этим обмане).

Еще королева спросила, что мне известно о философском камне, дающем вечную молодость. На это я ответил, что только лишь слышал о нем, но здесь – тут я поклонился – имеются особы, кото­рым наверняка такой камень не требуется. Зная про мигрени королевы, я упомянул о привезенном когда-то из Египта лекарстве, которое снимает любые головные боли, и небольшой запас которого, совершенно случайно, имеется при мне. Медикамент мы испытали на одной фрейлине, которая весьма страдала, и эффект превзошел все ожидания. Так что королева должна была стать следую­щей…

Под конец аудиенции супруга монарха подала мне руку для поцелуя, Скиргелла же шепнул мне на ухо, что все идет превосходно, намного лучше, чем он предполагал, после чего распорядился предоставить мне квартиры в самом замке.

Королевич Владислав прибыл под вечер, довольный, хотя и уставший, поскольку на охоте убил серну и кабана, и хвалился этим, словно бы разгромил целую бусурманскую армию.

Мне он показался моложе, чем я полагал, с буквально детским, хотя и красивым лицом; правда, его несколько уродовала унаследованная от Габсбургов нижняя губа, зато блестящие глаза свидетельствовали о живом уме.

Последующие дни, в ходе которых я официально получил назначение в качестве его настав­ника, подтвердили первое впечатление. При случае, местный знаток геральдики вывел мое происхо­ждение от одного из рыбаков из Каны Галилейской, который, только лишь по той причине, что дюжина апостолов уже была укомплектована, в историю не попал.

Молодой королевич полюбил меня, и я заметил, что он с охотой проводит со мной время, то в Троках, то ли после возвращения в Вильно. Он сам просил, чтобы я рассказывал ему как можно больше о мире за границами Польши, хотя, как я заметил, ему быстро делалось скучно. Я, со своей стороны, тоже немного исследовал его. Владислав знал жизнеописания великих мужей Плутарха, чи­тал Цезаря, ему весьма импонировал Александр Великий; хотя, казалось, он был весьма далек от мысли, что сам мог бы пойти его путем. Еще я отметил, что королевич испытывает беспрекословное послушание перед отцом, и сама мысль, что когда-то сможет его ослушаться, казалась ему невооб­разимой.