На следующий день после триумфа на полях Воли собрались бессчетные толпы шляхты, в основном – мазовецкой, подляской, куявскорй, серадзьской, ленчицкой, довольно часто, обедневшей, с деревянными сабельками, во взятых на время сапогах, но осознающей свою роль избирателей. Цветастые свиты магнатов утонули в \том сером, демократическом море, убежденном в своей важности и влюбленном в королевича Владислава, который напоминал им давнее величие времен короля Стефана.

Тем времнем, Владислав вновь устроил всем им неождиданность.

Появившись с самого утра, вместо того, чтобы поспешить в расположение Сейма и Сената, он целых пять часов объезжает верхом поле, здороваясь чуть ли не с каждым последним шляхтичем, а благодаря шпаргалке, приготовленной для него дюжиной секретарей, он мог изумлять людей, перечисляя их заслуги, вспоминая родителей, которых, в силу юного возраста, знать просто не мог. Но никто не обращал на это внимания – зато было множество эмоциональных слез и доказательств влюбленности.

Нет смысла говорить, что это же возбудило ярость многих сенаторов и нетерпение ожидавших депутатов.

Наконец-то он появился в палате и полчаса слушал затянувшееся латинское славословие маршалка, но когда тот начал говорить о королевских обязанностях и привилегиях, записываемых в течение веков, резко перебил:

- Я не стану подписывать каких-либо генрицианских статей, либо pacta conventa[35], - заявил он по-польски. – Либо вы изберете меня королем, таким, каким я есть, и дадите мне возможность эффективно управлять, либо ищите себе кого-нибудь другого.

Кто-то хотел крикнуть, на умолк, пораженный воцарившейся тишиной, а Владислав продолжил:

- Многое должно измениться в Речи Посполитой, если мы желаем, чтобы она была впереди всех народов мира. Прежде всего, она обязана иметь сильную власть, большую армию, собираемые налоги и соблюдаемые законы. И не могут иметь места бесправие и анархия, которые являются дорогой к разрухе. Поэтому еще на этом Сейме я предложу проект новой конституции, без которой я своего правления не начну.

Наставшую тишину прорезал мощный голос откуда-то сзади:

- А наши вольности?

- Они будут гарантированы, только вначале мы должны решить, что должно идти перед чем: воля народа или привилегии и беззаконие?

Выступление было недолгим, но в нем нашелся каталог реформ, над которым мы с монархом работали уже год:

- введение принципа принятия решений на сеймах большинством голосов;

- отзыв с постов в соответствии с волей короля или по заключению сейма;

- конфискация имущества изменников и изгнанников;

- незамедлительное исполнение судебных приговоров, отсутствие чего было чумой для Речи Посполитой;

- реформа и распространение налогов на всех;

- облегчение поднятия в шляхетское сословие выдающимся личностям, в особенности, солдатам, прославившимся на поле боя;

- удвоение числа кварцяного войска[36].

Эти предложения выслушивались в тишине, я видел понимание в отдельных глазах и гнев в остальных. А ропот сзади усиливался… Я подумал о лисовчиках и двух московских хоругвях, что прибыли на парад и теперь стояли на Мокотове, готовые идти на спасение… Правда, все эти предосторожности оказались излишними. Откуда-то раздался голос, резкий, словно звон стекла:

- Vivat Ladislaus rex!

Вслед за мною, эти слова подхватили и другие, стоящие в поле. А потом и другие. И тут же несколько десятков, а может и несколько сотен тысяч голосов заорало так, что трясся серый, мазовецкий небесный свод.

- Vivat Ladislaus rex!

И поняли тут господа в палатах, что противиться этой воле шляхетской братии – то же самое, что идти на сабли и мгновенно потерять жизнь, имущество и честь.

И лучше всего из этой ситуации вышел interrex, примас Войчех Барановский, приятный книжный червь, который, не имея крупных личных амбиций, который запел Te Deum.

Да, воистину странно свершилась величайшая из польских революций.

* * *

Только это не означало, будто бы все битвы уже были выиграны. Оппозиция, взятая на неожиданность, не переставала строить козни. Наоборот – она лишь усилила действия. Так что хорош был каждый союзник: шведский Густав Адольф, который в 1611 году после своего отца, Карла Сёдерманского, вступил на трон; Маттиас Габсбург, который власть у своего брата Рудольфа отобрал и в 1612 году до смерти его довел, и даже Высокая Оттоманская Порта. Время для заговоров было самым неподходящим, повсюду у соседей власть была довольно свежей и нестабильной, чтобы затевать авантюры; султан Ахмед I был очень дружественно настроен к Польше, а политика, проводимая Владиславом, приносила успехи. Впрочем, поскольку опыта в тайных заговорах было маловато, при том делались крупные ошибки, а предполагаемые сторонники быстро докладывали все королевским старостам, которых мы поменяли практически всех, в основном, на военных ветеранов.

Заговорщикам в количестве около полутора десятков, которым была доказана фактическая измена родины, отрубили головы (в том числе и великий коронный маршалек Миколай Зебржидовский), парочка родов полностью исчезла из аристократической элиты, зато появились новые, преданные Речи Посполитой, не зараженные желанием к измене и беззаконию. Даже в России, если бунты и возникали, то это были местные недовольства, не угрожающие самой Москве.

Тем временем пан Пекарский множил картину угроз, требуя, чтобы я выбил для него у короля патент на создание секретной службы, занимающейся надзором. Идея была новейшая, опережающая концепции кардинала Ришелье, но в ценящей свободу Польше ее было бы сложно реализовать. Не удивительно, что мои беседы с Пекарским делались все более трудными.

А вскоре случился самый настоящий конфликт: в Кракове, где мы очутились в 1613 году по причине прусской дани, которую отдавал регент, Иоганн Зигмунт Гогенцоллерн, бранденбургский электор, осуществляющий власть в Пруссии вместо умственно больного Альбрехта Гогенцоллерна.

Этот берлинский герцог уже договаривался с покойным королем в отношении взятия на себя ленных обязательств и ленных владений после смерти нынешнего герцога, у которого не было мужского наследника, так как оба его сына скончались еще в детстве. Я соглашался с Пекарским в том, что если дом Бранденбургов вступит в Крулевец, Великая Польша будет взята в клещи, к тому же, под угрозой очутится Гданьск, опять же, все это способно послужить протестантской ереси.

Король милостиво воспользовался моими предложениями. В канун церемонии, которая должна была состояться на краковском рынке, король пригласил Гогенцоллерна в вавельский замок и там сообщил, чтот его дань не будет принята, а регентство не будет продолжено.

Гордый немец после такого заявления остолбенел, восклицая, что это нарушение договоренностей, чего никто в Европе терпеть не станет.

- Так ведь в Польше правит не Е:вропа, - спокойно ответил на это Владислав IV.

Тут Иоганн Зигмунт совершенно сконфузился, начал чего-то кричать про пушки и полки… На что ему заявили, что для Герцогской Пруссии избран уже другой регент, и что после смерти последнего герцога именно он займется включением \тих земель в Корону.

Еще ранее мне было известно, что на эту должность был делегирован пуцкий староста Ян Вейхер. То был один из героев воен со Швецией и Россией, вместе с тем небанальный ум и вдумчивый политик. Уж очень сильно протестующего герцога задержали в Кракове на два месяца "в гостях" в Вавеле, а за это время войска пана Вейхера при содействии прусских горожан "сменяли" брандербуржцев на территориях, когда-то выдранных у балтов.

Данное событие вызвало гораздо меньший шум в мире, чем можно было ожидать, а папа римский, австрийский император и регентша Франции даже выразили свое одобрение.

Но давайте вернемся к Пекарскому.

Как-то раз, когда я еще раз объяснял свои ограниченные способности вымаливания должностей у короля, он, изрядно выпив, начал обвинять меня в неблагодарности, а под конец вообще перешел к угрозам:

- Забываешь, Иль Кане, кем ты был бы без меня! – воскликнул он.

- Не забываю, но помню, о чем ты, пан Михал, просил меня, когда мы все наше предприятие начинали. Речь шла о благоденствии Речи Посполитой, о ее безопасное житье и будущее могущество, но не о твоих претензиях на должности…

- Но ведь хоть что-то мне ведь полагается, - буркнул он.

- Тут я делаю, что могу, чтобы тебя удовлетворить.

- Слишком мало!

Тут я попытался апеллировать к его разуму, говоря:

- Милс'дарь Пекарский, немало есть языков, нам плохого желающих, и людей, сующих нос не в свои дела. Не найдено никаких доказательств того, будто бы Москаль стоял за покушением на покойного короля, потому, в силу латинского принципа cui prodest, маршалек Конецпольский, ответственный за надзор над следствием, внимательно приглядывается ко всем тем, кто при новом короле быстро сделали карьеру.

- Я карьеры не сделал! – воскликнул пан Михал. – Что же касается подозрений… Если я встану во главе тайной службы, любой сплетне голову сверну, ну а язык у клеветника выдеру. Впрочем, - тут он встал, руки на пояс, - если придется мне это варево вылить, не я первый ошпарюсь…

- И это к то же?

- Ты, пан Деросси!

- Это почему же? – засмеялся я, только смех этот был не веселый и не беззаботный.

- Я могу быть сумасшедшим, но не глупцом, и я предвидел все, даже этот твой преждевременный бунт, иль Кане. У меня имеются письма от Алонсо Ибаньеса, который присылает, по твоей выразительной просьбе, так называемое "духовое ружье" и запас яда. Имеются у меня письменные признания из суда в Бржеге, где задержанный флейтист Сильвио признал, что когда-то был под твоей опекой, а сейчас ожидает, что ты из-за решетки его освободишь. Прибавлю, что если следствие зайдет достаточно далеко, все будет указывать на то, что освободил его именно ты.