- Пан Пекарский! – воскликнул я, с трудом держа себя в руках.
Вот теперь засмеялся он.
- Приятель, все это только лишь средства безопасности, предпринятые мной, которые, надеюсь, никогда будут использованы. – Сказав это, он поднялся, и только тогда я заметил, что все это время он держал на коленях свой чекан. – Даю вам, сударь Деросси, три месяца на выполнение моих требований, а потом… А потом уже вас не спасет даже Ченстоховская Богоматерь. И помни: Не пытайся против меня предпринимать хоть какие действия. Зеркало у меня имеется, Хава ежедневно в него поглядывает, и если ты станешь что-либо затевать, твои планы я узнаю раньше, чем ты начнешь их реализацию.
Тут он вышел, оставляя меня в глубоком смятении. Никаких иллюзий у меня не было. Даже если я устрою ему карьеру, о которой Пекарский так мечтает, все равно свою шею не спасу. Если он встанет во главе той службы, о которой столько говорил, я буду ему не нужен. Хуже того – даже вреден. Он же сам, рядом с королем и царем сможет воплощать в жизнь свои все более безумные замыслы, тем более, когда его сумасшествие вырвется из-под всяческого контроля.
Так что же делать?
Прусские дела развивались удачно, у меня же не было сил, чтобы заняться ними еще сильнее. Слова Пекарского отобрали у меня спокойный сон и здоровый стул. Даже король заметил, что я выгляжу нездоровым, и спросил, не следует ли мне отдохнуть.
Снова я чувствовал себя словно в неволе у дона Камилло и, хотя стал мудрее на многие годы опыта, был совершенно безоружным, ибо жестокий сицилиец, по крайней мере, не мог читать моих мыслей…
Как вдруг однажды ночью нашел способ, настолько простой, что мне захотелось смеяться. Была одна вещь, которой в зеркале они никак не могли увидеть – будущего предсказательницы Хавы. И как раз в этом я видел шанс на свое спасение.
Его величество король, как я уже писал, был страстным любителем охот, и позволил уговорить себя ненадолго съездить в Неполомицкую Пущу, где перед тем была выслежена пара медведей, похоже, прибывших сюда из самых карпатских боров. Далее я все устроил таким образом, что монарх согласился переночевать в Беньковицах. Пекарский не мог сдержать себя от радости,Ю ибо нет ничего более приятного для человека с амбициями, чем удовлетворенная любовь к себе самому. Он как раз закончил перестройку поместья, которое превратилось в магнатскую резиденцию. То, что он заработал на московском походе, никого не удивляло, хотя царящая там роскошь и вправду заставляла задуматься.
Я знал, что Хаву Пекарский держит не в основном дворце, а в садовом павильоне, выстроенном в виде башни с внешней спиральной лестницей.
Это способствовало моим расчетам.
После ужина король отправился отдыхать, мы же с паном Скиргеллой, выпивая вместе с паном Михалом, решили напиться до чертиков, что в нормальных обстоятельствах было нелегко. Так что пили мы, попеременно поднимая тосты за хозяина, чтобы тот пил в два раза больше нас. Гордыня, вызванная тем, что в его доме гостит монарх, ослабила обычную бдительность Пекарского. В какой-то момент, ссылаясь на сильную боль в животе, я удалился и вырвал в кусты все, что выпил. А перед тем я проглотил с пол-литра оливкового масла, ergo спиртное не нашло доступа к моему организму. Когда я вернулся, Пекарский храпел с головой на столе, а Скиргелла – под столом. Я побежал в павильон. Хава уже спала, но проснулась на стук и открыла, готовая войти в состояние транса. Только в отваре, который я ей подал, был сильный любовный напиток, который, по мнению il dottore был в состоянии творить чудеса.
И он действительно сотворил.
Не прошло и нескольких минут, как в Хаву словно дьявол вступил. Она мгновенно перестала вести себя как вежливая панна и нетронутая девочка… Всего лишь миг она чувственно прижималась ко мне, как вскоре просто набросилась на меня, требуя expresis verbis (буквально – лат.), чтобы я ее дефлорировал.
- И прямо сейчас! Давай же!
Все это не доставило мне особого удовольствия, но ведь только таким образом я мог отобрать у нее дар предсказательницы и то преимущество, которое давало зеркало Пекарскому…
Таз у не, на мой вкус был широковатый, а груди крупные и белые. Девица резко вскрикнула, когда я в нее вошел, и даже чуточку всплакнула, но тут же охватила меня ногами, требуя, чтобы я не прекращал… А потом, после всего, она заснула. Я надеялся на то, что утром Хава ни о чем не вспомнит. Сам же я собирался только умыться и возвращаться в дом, как дверь распахнулась, на пороге встал Пекарский.
Одного взгляда ему хватило, чтобы понять все.
- Так вон оно как ты, предатель! – прорычал он.
Только сейчас я заметил, что в руке он держит свой чекан, в клюве которого отразился лунный свет. Пекарский размахнулся ним и бросился на меня. Я упал на пол, за спиной хозяина же раздался пронзительный треск, словно бы разбивались все зеркала на свете.
- Нет! – рыкнул Пекарский. – Только не это!!!
Совершенно пьяный, он потерял равновесие и сделал шаг назад, его же собственная тяжесть сделала все остальное, и пан Михал покатился кубарем по ступеням вниз, на траву. И где-то по дороге он свернул себе шею.
* * *
Закончился сон, хотя я даже и не знаю, было ли все это сном, воспоминанием или же еще одной необычной экскурсией в тамошние времена. Во всяком случае, я испытал нечто вроде жалости, что не узнаю конца той истории, которая на самом деле существовала как фантасмагория и никогда в реальном мире не произошла, хотя… Имеются люди, верящие, что в любой миг рождаются иные миры, в иных пространствах, содержащих наши альтернативы. Так что, возможно…
Просыпаясь, я задавал себе вопрос, сбежал ли Иль Кане из Польши после инцидента с Пекарским, или же он остался в Речи Посполитой, делая карьеру чиновника и сопровождая Владислава IV во все более необыкновенных предприятиях, на сей раз осуществляемых уже без помощи зеркала. Возможно, он был свидетелем его упадка и краха возвышенных мечтаний?
Ибо, хотя можно себе представить, что они вместе поили лошадей в Байкале, предупредили вспышку тридцатилетней войны, обеспечили Яну Казимиру папскую тиару, все-таки, наиболее вероятным мне казалось окончание – в соответствии с принципом, что для поляков можно сделать многое, с поляками же ничего – что он потерял все.
Вот только кто может знать?
Тут уже я проснулся окончательно. Моника отправилась сварить мне кофе, я же размышлял над тем, какие еще безумные миражи готовит для меня мой больной мозг, как вдруг заметил на ночном шкафчике конверт, данный мне вчера вечером капитаном Раффаэлло Серафини. Я разорвал бумагу.
В средине был типичный набор почтовых открыток, изданных, судя по надписи, в Варшаве в 2009 году.
В этом городе я был совершенно недавно по делу возможного приобретения одной телевизионной станции, вот только никак не припоминал такого количества небоскребов, мостов, дворцов и транспортных развязок. На снимках все казалось несравненно большим и великолепным… Более-менее знакомыми мне показались только пара снимков Старого Города, а в особенности, колонна, высящаяся над площадью возле Королевского Замка. Казалось, будто бы все там находилось на своем месте, но вот с другой стороны… Если мне правильно помнилось, еще в июле там стоял король Зигмунт III Ваза с саблей и крестом, а тут…
Я взял в руки лупу.
У мужчины с памятника руки были пустыми, одна указывала на восток, другая – вверх. Не совпадала и дата, помещенная на цоколе. Этот памятник, с открытки, возвели только в 1685 году. Наверняка, вскоре после смерти изображенного здесь героя. Выбитая на плите надпись гласила:
ВЕЛИЧАЙШЕМУ И НАИЛУЧШЕМУ ИЗ КАНЦЛЕРОВ РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ – ВЛАДИСЛАВ V, МИЛОСТИЮ БОЖИЕЙ КОРОЛЬ ПОЛЬСКИЙ, МОСКОВСКИЙ, РУССКИЙ, ПРУССКИЙ, ЛИТОВСКИЙ, ШВЕДСКИЙ, ЧЕШСКИЙ, ВЕНГЕРСКИЙ, ГРОБА ХРИСТОВА ОПЕКУН, ПОКРОВИТЕЛЬ КОНСТАНТИНОПОЛЬСКИХ ПРОЛИВОВ, ВСЕЯ ЕВРОПЫ ПОЧЕТНЫЙ ПРЕДВОДИТЕЛЬ.
Взглядом я вернулся к лицу героя, представленного на памятнике. И лицо это странным образом было мне знакомо.
- Это ты? – спросила супруга, забирая у меня лупу. – А неплохо вышло. Вот только что ты такого сделал, чтобы тебя так прославили?
Совершенно остолбеневший, я прочитал двустишие какого-то анонимного старомодного поэта, представленное под той, совершенно современной фотографией:
Что нам измены? – Есть у нас колонна в Варшаве,
На которой садятся перелетные журавли…
Вавер, 2002-2009
Перевод: Марченко Владимир Борисович, 2020