— Нет, говорит, иного выбора, кроме как свобода или смерть. Он. это имел в виду; Но на кой черт эта свобода мертвому?

Это услыхал Саломэки, шедший впереди Хейно. Он оглянулся и гневно прошептал: — Как же ты не понимаешь! Свобода останется живым. Господа-то сами хотят выжить. Вот они и посылают нашего брата на смерть, чтобы самим потом жить припеваючи, пировать да развратничать в богатстве и роскоши.

Когда они подошли к пушке, фельдфебель уже смотрел в свой бинокль. Кауппинен дремал, сидя на краю окопа. Ниеминен подошел и растянулся рядом. Только тут он понял, как устал. Глаза слипались неудержимо. И стоило чуть прикрыть веки, как начинали плясать золотые искорки. Артиллерия противника все время обстреливала дороги. «Они готовятся к новой атаке, — думал Ниеминен в полусне. — Что же с нами будет? Неужели мы так тут и поляжем все?.. И что будет потом, если русские прорвут линию обороны и захватят всю Финляндию? Что тогда будет с людьми, со всем народом? Ведь говорили же и писали, что они половину перебьют, а остальных сошлют в Сибирь! Неужели дойдут до этого? Нет, черт побери! Койвисто все же прав! У нас есть лишь один выбор: свобода или смерть!»

Над головой кружилась, жужжала пчела. Рядом кто-то разговаривал вполголоса и слышалось сонное дыхание Кауппинена. «Что там дома сейчас делают?»

Ниеминен вздрогнул. Удивительно, он в эти дни стал забывать о доме. Даже о жене и о маленьком Эркки. «Как они там? Наверно, малыш уже умеет смеяться? И лопочет? И уже узнает маму? Только отца не знает. Тогда он еще ничего не соображал».

Ниеминен почувствовал на ресницах влагу и зажмурился изо всех сил, до боли в глазах. Он не успел за эти дни написать домой, и оттуда не было писем. «Надо бы написать хоть несколько строчек, на всякий случай. И положить в бумажник. Потом, когда-нибудь, прочтут вместе, когда Эркки станет уже понимать».

У него дрогнуло сердце. Не раз приходилось слышать рассказы о том, что человек иногда предчувствует смерть. «Неужели это предчувствие? Нет, черт — возьми, что это я! Я ведь жив и невредим после таких передряг. Да вздор, не бывает никаких предчувствий. Разве Нюрхинен догадывался о чем-нибудь?.. Не считая того, что он вечно склонял смерть на все лады». Снова начался непрерывный грохот артиллерии противника, в котором отчетливо выделялись близкие выстрелы танковых пушек. Над головой появились штурмовики. Ниеминен скользнул в свой окоп. До него долетел крик фельдфебеля:

— Готовься, ребята!

Койвисто стал пробираться между кустами, чтобы лучше видеть. Выбравшись на опушку, он лег с биноклем в руках. Он был спокоен, и руки его не дрожали. Можно было подумать, что этот сухопарый, бледный мужчина сосредоточенно рассматривает мирный пейзаж. Он не ведал страха, ибо жизнь ведь не могла зависеть ни от него самого, ни от врага, но всегда была в руках всевышнего. В это он верил непоколебимо. И все же он боялся, боялся за других. Как будто он верил в провидение всевышнего лишь применительно к себе.

Далеко у леса вспыхивали, словно искорки, пушки танков. Открывать огонь по ним было рано. Следовало подождать, когда они выйдут на открытое место.

Сосредоточенный огонь усиливался. Сзади, справа и слева земля словно кипела от разрывов. Там были окопы финской пехоты. Враг, вклинившийся в этом месте, подошел уже почти вплотную к последнему рубежу главной оборонительной линии. Но там оставалось, по крайней мере, несколько железобетонных бункеров — укрытий для живой силы. Эти бункеры способны выдержать любой артобстрел. Обороняющиеся уцелеют в этих убежищах и могут быстро выйти из них, чтобы отразить атаку. Но если танки прорвутся в расположение пехоты, это уже почти верный конец. Этому надо помешать любой ценой.

Койвисто хотел было перевести и свое первое орудие на передовую, но не решился. Надо было прикрывать шоссе. Если они там прорвутся, то будут гнать до самой Вуоксы. Так Койвисто понимал сложившееся положение. Вообще, он умел хладнокровно взвешивать факты и анализировать обстановку, и сейчас он боялся, что эта главная линия обороны может не выдержать. Но ведь там дальше еще есть водный рубеж Вуоксы, надо только успеть его подготовить и закрепиться на нем. Ну а если и он не устоит? Этого Койвисто даже представить себе несмел. Тогда бы потеряло значение все то, во что он верил и ради чего жил.

Фельдфебель вовсе не был каким-то фанатичным патриотом, как не был он и религиозным фанатиком. Он никогда не старался насильно вбивать людям в головы «слово божие» и не говорил в своих проповедях о «богом данных новых границах Великой Финляндии», как делали многие священники. Но когда гибель грозила всему, что было для него свято и неприкосновенно, тогда в нём родился бесстрашный воин.

«Дом, отечество и вера» для иных служили высшим аргументом, к которому постоянно прибегали в самых различных ситуациях. Для Койвисто они были условием, без которого невозможна жизнь. Альтернативы для него не существовало. Значит, надо было бороться и верить, что всемогущий не отступится, не бросит эту страну и народ, не отдаст их на растерзание врагу.

Койвисто вдруг заметил что туман застилает глаза.

По щекам струилась влага. Он уже не в силах верить в спасение. Вот отчего эти слезы. Неужели господь все-таки покинул Финляндию и не слышит его немых призывов.

Фельдфебель вытер глаза и снова стал смотреть в бинокль. Если бы вся армия понимала, что сейчас решается. Но этого не понимают даже солдаты его взвода! С ними надо поговорить, объяснить им, снова — подумал, Койвисто. В это время у дальнего выступа. леса танки подмяли кустарник и устремились вперед. Койвисто бросился к пушке.

— Орудие на позицию — вон туда! Подносчики снарядов, обеспечить прикрытие со всех сторон! Враг атакует!

Земля сверкала молниями и грохотала, небо покрылось плотными облаками дыма и пыли и тоже гремело и полыхало. Деревья падали, камни рвались ни куски, мох съеживался и горел. Противник не жалел снарядов, он, видимо, готовился прорвать главную линию обороны. Казалось чудом, что под этим стальным шквалом человек еще мог оставаться живым. Человек, которому достаточно такой малости, чтобы погибнуть. И все-таки там еще была жизнь, хотя смерть трудилась не покладая рук. По лесам, по заросшим кустам канавы пробирались люди, даже через топкие болота тащили пушки, несли пулеметы. По разбитой бомбами дороге мчались, подпрыгивая и петляя между воронками, санитарные машины. Потери все росли. Убитых не успевали считать. Раненые и дезертиры пробирались в тыл. Все меньше и меньше солдат оставалось в ротах. И тогда танки противника пошли в атаку, а за ними устремилась пехота.

Фельдфебель Койвисто, отдав распоряжения, вернулся на свой наблюдательный пункт. Три танка вышли на край открытого поля и вели непрерывную стрельбу, как на учениях. Других пока не было видно, и он бросился помогать ребятам, перетаскивавшим пушку.

— Мы откроем огонь вон из того прогала между кустами, — крикнул он Кауппинену.

Пушку протащили между кустами вперед. Лишь конец ее ствола выглядывал из кустарника. Кауппинен смотрел в прицел и кричал фельдфебелю, какие ветки надо обломать, чтоб не мешали прицеливанию. Наконец он стал вертеть штурвалы наводки. Потом, оторвавшись от пушки, закричал фельдфебелю, который опять отправился наблюдать на свой пункт:

— Уходи оттуда! И других отведи подальше! Только Ниеминен останется здесь!

Фельдфебель оглянулся в изумлении. Кауппинен вовсе не имел обыкновения командовать, тем более старшим по званию, но тут он разошелся:

— Ты слышал, что я сказал! Я не буду стрелять, пока ребята не спрячутся в укрытие. На первый же выстрел нам ответят мощным огнем.

— Но ведь там и пехота идет! — нервно ответил Койвисто и показал на поле, через которое уже бежала пехота противника.

— Она еще далеко, а снаряды танков будут здесь в один миг! Ты что, не веришь? Тогда иди на мое место и стреляй сам!

Фельдфебель увидел по лицу наводчика, что препираться с ним бесполезно. Он бросился бегом от солдата к солдату и приказал всем отойти в укрытие. Сам же вернулся к орудию. Кауппинен даже не взглянул на него. Он говорил Ниеминену: