— Вот ведь еще, — сказал полковник, держа бинокль в руке, — воду забыли! Солдаты пьют воду из болота, могут быть желудочные заболевания. Сколько уж я ругался — и все равно воды нет. Солдат может драться без пищи довольно долго, а без питья от силы двое суток. Этих снабженцев надо бы пригнать самих сюда… Капитан, мне нужна еще противотанковая пушка.

— Больше нет.

— Есть. Я знаю, у вас вон там у дороги стоит пушка.

— Прикрытие.

— Ишь ты! Какое слово! Да толку-то в нем нет!

— Господин полковник…

— Не перебивать старшего! На что это прикрытие?

Если танки будут там, наша пехота откатится к Вуоксе. Стало быть, тащи свое прикрытие уж прямо туда! Или давай его сюда, на этот рубеж.

В глазах капитана сверкнул огонек, но голос все же прозвучал спокойно и твердо:

— Господин полковник, бывают случаи, когда танки прорываются, но пехота все-таки остается в своих окопах и продолжает удерживать линию обороны.

Полковник опустил бинокль и сухо усмехнулся.

Господин капитан, я знаю, что и такие случаи бывали. Но сейчас это может быть только во сне. Солдаты знают, что против них не бушмены с луками, а бесстрашная и весьма боеспособная армия. Если прорвутся танки, то по пятам за ними сюда ринется и их пехота. Здесь, на этом рубеже, решается судьба Финляндии. Если мы тут не устоим…

Ларко, не договорив, бросил взгляд на Ниеминена и ударил тростью по голенищу.

— Пора спать. Завтра нам предстоит тяжелый день. Рядовой Ниеминен, будьте начеку, не дайте себя провести!

Полковник и капитан ушли. Кауппинен открыл глаза и сказал, глядя им вслед:

— Полковник прав. Мы воюем не с бушменами. Только Суокас, по-видимому, никак не может в это поверить.

— Я думал, ты спишь. Поэтому меня и злило, что они пришли и развели тут говорильню. А ты слышал, как Каллио унесли?

— Как унесли? Куда? — вздрогнул Кауппинен.

— Получил две пули в лицо. Никто не видел. А когда подошли, он уже готов.

— Так… Значит, на этот раз Каллио…

Кауппинен опустил голову на ладони и долго молчал.

Ниеминен подумал даже, что он опять заснул. Но потом Кауппинен заговорил снова:

— Почему-то у меня такое чувство, что нужно скорей все бросить и уходить. Бессмысленно убивать, убивать и, наконец, самому погибнуть впустую…

Ниеминен бросил на товарища изумленный взгляд. «Неужели и он что-то предчувствует?»

— Знаешь, может быть, тебе просто надо выспаться, отдохнуть? — сказал он, — Может, поговорить с капитаном? Он еще не ушел, наверно. Я схожу посмотрю.

— Нет, не ходи! Ему на нас наплевать. Для него главное — пушка.

— А что, если все-таки пойти? Или, может, тебе отправиться на перевязочный пункт?

— Нет, Яска, не могу. Я же совершенно здоров. И дело не в усталости. Причина-то ведь в другом…

Кауппинен покачал головой и вдруг саркастически засмеялся:

Разве я могу отсюда уйти! Забудь, что я сказал. Как бы дома на это посмотрели! Руководитель скаутов — и убежал с фронта! Воспитывал в детях любовь к родине, жертвенность, смелость и отвагу… ненависть к русским… да, и это. А сам все забыл, когда туго пришлось…

Кауппинен вздохнул.

— Нет, Яска. Ведь никто не поверит, что у меня были какие-то серьезные причины, а не просто низменный страх. Но ты-то можешь мне поверить? Я уже перестал понимать, ради чего мы должны убивать и жертвовать жизнью, зачем нас посылают на смерть, если родине это не принесет никакой пользы. Ведь тут речь идет уже вовсе не о защите отечества! Это просто массовое убийство и заклание нашей армии. Ради чего?

Ниеминен слушал потрясенный. Это были ужасные слова! Если бы кто другой говорил это, а то Кауппинен! Он ведь не болтает что ни попадя, а, видно, всерьез так думает!

— Если нужно для блага Финляндии, я готов отдать жизнь хоть сейчас. Но теперь я не вижу никакого смысла в наших жертвах. Сундстрём сказал однажды, что независимость Финляндии не в пушках, а на кончике пера. И он попал в самую точку. Только нежелание взяться за перо уже стоило нам тысяч жизней. И мы готовы пожертвовать еще многими тысячами. А в конце концов и самой независимостью.

Ниеминен пристально вглядывался в лицо товарища.

— Я что-то не понял насчет этого пера… Он имел в виду подписание мира?

— Да, и это. Нам, то есть руководителям нашей страны, уже и со стороны пытались помочь. Швеция и Америка взывали к нашему рассудку, но все напрасно. Признаюсь, еще несколько дней назад и я думал, что мы не можем выйти из войны. Немцы, мол, нам не позволят. Только это пустое. Немцы практически уже разбиты. Может, они еще и попытаются наделать каких-нибудь гадостей, но силы-то уж нет. У них достаточно хлопот с русскими.

Они долго молчали. Наконец Ниеминен глубоко вздохнул и сказал:

Ну и ну… Всего этого я, конечно, не знал, но и мне уже стало казаться бессмысленным и неразумным то, что мы делаем. Пока мы были там, в землянке зенитчиков, я был уверен, что наша оборона выстоит. А когда откатились сюда, я засомневался. Да и как не задуматься? Он так колошматит, что редкий счастливчик тут уцелеет.

Раньше я думал, что рюсся это такой в общем-то ничтожный, бесшабашный мужичонка — такими ведь нам их изображали. Но они не такие! Я посмотрел, как они идут в атаку. Вовсе, знаешь, непохоже, чтоб их гнали в бой насильно, из-под пулеметов.

Он помолчал, ожидая, что скажет товарищ. Но тот ничего не ответил, и Ниеминен продолжал:

— Давеча я смотрел на убитых русских там, на предполье, и подумал, что человек все-таки безумен. Ведь мы их ни разу в жизни не видели, а убиваем. Говорят, жалость — это болезнь. А я все-таки жалею, не могу иначе. Я подумал, что у тех убитых тоже ведь есть и дом и близкие.

Кауппинен переменил позу.

— Знаешь, у меня такое же чувство. Когда я подбил тот танк и он загорелся, я вдруг подумал, что там же люди — люди, у которых есть дома родные, жены, дети… Я выстрелил, и вот они горят. Это я, я убил их, я убил людей! Ведь из-за меня они сгорели в танке…

Кауппинен шумно вздохнул и помотал головой.

— Ну собственно твоей вины тут нет, — попытался успокоить его Ниеминен. — Не ты бы выстрелил, так я или кто-нибудь другой из наших.

Пришел Саломэки с четырьмя котелками,

— Вот вам, бродяги, харч и вода!

— Да ну! А почта есть?

— Там ее разбирают.

— А ребята вернулись?

— Да. Бросили Каллио прямо на мертвецкие дроги. Капитан попался им навстречу. В блиндаже скоро будет посвободнее. Раненых эвакуируют.

— Принеси, слушай, почту. Если нам что-нибудь есть. И гони там, чья очередь, — ко мне в напарники. Реска должен отоспаться.

Кауппинен одним духом выпил бачок воды и принялся исследовать содержимое другого котелка.

— Не надо никого присылать, — сказал он Саломэки. — Лучше я сам еще здесь побуду… Но что же это на кухне думают? Одно мясо! Такую порцию сожрать после голодухи, будешь бегать в кусты целую неделю.

Он выпил только бульон. Ниеминен тоже проглотил разом всю воду и принялся было за мясо, но слова Кауппинена вовремя удержали его. После некоторых колебаний он выпил наваристый бульон, а мясо хотел выбросить на землю, но Саломэки схватил его руку.

— Ты что, спятил? Я навернул уже два котелка. А Хейно с десяток, наверно, и хоть бы хны. Давай сюда, я тебе покажу, как надо расправляться.

— Понос прохватит.

— Горе невелико.

Саломэки взял кусок мяса рукой и запихнул себе в рот. Ниеминен стал гнать его прочь.

— Успеешь набить себе брюхо. Иди, принеси раньше почту, а потом, по мне, хоть лопни!

Вскоре Саломэки вернулся. Рот его был набит мясом, которое он жевал до боли в скулах.

— На этих письмах нет штемпеля военной цензуры, — сказал он, разглядывая конверты. — А то Хейно получил письмо от отца, а там лишь начало и конец. Вот он и рвет на себя волосы да в десятый раз перечитывает: «Здравствуй, сын!» И потом: «Наверно, ты поймешь меня правильно. Будь здоров. Твой отец». И больше ничего!

— Ну, мне-то есть письмо? — нервничал Ниеминен.