Кауппинена охватила дрожь. Его трясло так сильно, что он не мог встать на ноги. Он хотел было крикнуть Саломэки, чтобы тот снова зарядил орудие, но из горла с трудом вырвался едва слышный сиплый звук.

Оглушенный неожиданным выстрелом, Саломэки был некоторое время в какой-то прострации. Наконец он пришел в себя и выглянул из укрытия.

— Идут! Ай, святая Сюльви, они идут! — закричал он в испуге.

Пехота противника уже спустилась с холма и бежала сюда, без крика и без единого выстрела. Тут из кустов застрочил пулемет, и атакующие, видя, что захватить врасплох им не удалось, тоже открыли огонь и с боевым криком устремились вперед.

Из бетонных бункеров-убежищ высыпали по тревоге солдаты, чтобы отразить атаку. Завязался отчаянный бой. В воздухе замелькали ручные гранаты. Автоматы, легкие станковые пулеметы, винтовки и даже пистолеты заговорили разом. Можно было подумать, будто разбушевался огромный лесной пожар, такой стоял треск. Перекрывая все, то и дело грохало орудие. Кауппинен стрелял осколочными по пехоте, которая была уже в нескольких метрах от пушки. Ниеминен первым прибежал из бункера и теперь совал в ствол снаряд за снарядом. Остальные стреляли из своих окопов. Кауппинен после каждого выстрела кричал звонким от волнения голосом:

— Осколочным заряжай!.. Еще осколочным!

Атака захлебнулась. Атакующие залегли и стали отстреливаться. И тогда противник опять начал сосредоточенный артобстрел. На этот раз прикрывая отход пехоты. Противник откатился назад, отстреливаясь и делая короткие перебежки. Наконец стрельба стала реже и прекратилась совсем. Артобстрел еще продолжался некоторое время, а потом тоже утих. Наступила тишина, которую нарушали лишь стоны, доносившиеся с предполья. Кауппинен сел, прислонившись к пушке.

— Теперь спать, ребята. А то утром он начнет снова. И мы должны быть как… как…

Он не договорил, оборвав фразу на полуслове. Ниеминен испуганно бросился к нему, но вдруг с изумлением воскликнул:

— Спит!

Действительно, Кауппинен уже спал. Резкие морщины вокруг глаз и на лбу разгладились, землисто-серые щеки окрасил слабый румянец.

— Надо бы его разбудить, — сказал Ниеминен. — Пускай пойдет в блиндаж и поспит. Я останусь при пушке. Кто еще со мной?

Все вдруг точно оглохли. Ниеминена даже в краску бросило. Он разозлился и закричал:

— Ну, так проваливайте все! Пусть Реска здесь спит!

Удивительно быстро «оглохшие» повыскакивали из своих окопов. Хейно тоже было махнул прямо в убежище, но, оглянувшись, окликнул:

— Эй, Каллио! Ты что, не хочешь на боковую? Или ждешь особого приглашения?

Ответа не было слышно. Но парень находился в своем ровике. Его каска выглядывала оттуда.

— И этот задает храпака, — решил Хейно. — Оставим

спал. Но в позе было что-то такое, неуловимое, отчего у Ниеминена мурашки побежали по коже. Он откинул голову Каллио и вдруг отпрянул, только успел заметить кровь на желтом, как воск, лице и открытые, помутневшие глаза.

— Ребята, живо сюда! Йоуко ранен!

Почему это слово сорвалось с языка? Ведь мертвый же Каллио, он это сразу понял. Товарищи мигом подбежали. Хейно вытащил убитого из ровика и только тогда понял, в чем дело.

— Да он же готов! Смотрите, две пули в лицо! Ребята взглянув, невольно отвернулись. Широко раскрытые глаза Каллио смотрели с немым укором: «Дали товарищу умереть!». В руках у него был перевязочный пакет. Очевидно, собрав последние силы, он еще сумел достать пакет. Хейно вывернул все карманы убитого. В них нашлись только сломанная расческа, коробок спичек, несколько сигарет и винтовочных патронов. Хейно взял себе сигареты и спички, а остальное бросил.

— Не посылать же это ему домой… Но когда же он успел так схлопотать по роже? Я, помню, видел, что он высовывался из норы перед тем, как заварушка стихла.

— Беритесь-ка, ребята, — сказал Ниеминен. — Надо отнести его к дороге, там скорее вывезут.

— Какого черта мы будем с ним корячиться, вон он какой тяжелый! Да и что его тащить? Не все ли равно, где мертвому лежать! — огрызнулся Хейно.

— Ну, пусть все-таки в родную землю ляжет, — проговорил Ниеминен, и слеза блеснула у него в уголке глаза. — Не бросим же мы Йоуко здесь!

После недолгих колебаний они неохотно подняли мертвое тело и понесли его мимо бункеров. Ниеминен остался у пушки. Кауппинен все спал.

Незаметно стемнело, и потянуло холодом. С предполья надвигался редкий, белесый туман. «Неужели мы пришли сюда нынче под утро? — думал Ниеминен. — Или это было вчера?.. Нюрхинен, Койвисто, Саарела. А теперь Йоуко. Если так пойдет, то скоро никого не останется».

Глаза закрывались, и Ниеминен стал растирать лицо, чтобы не заснуть. Заметив, что глаза влажны, он достал платок и вытер их. Но слезы навертывались снова и снова. «Почему люди не могут жить в мире? Непременно надо убивать. Будь у меня власть, я бы просто запретил всякие войны. А попробовали бы какие-нибудь государства затеять войну, я бы послал правительства драться друг с другом. Дубинки в руки — и пошел! Небось тогда бы скорее подумали о мире».

Во рту было сухо, на зубах скрипел песок. Голод прошел. Опять вспомнился Каллио. «Некоторое время он был еще жив и, наверно, чувствовал боль… Когда дома откроют гроб, каково будет старикам увидеть такую страсть. Если и меня привезут так… Нет, черт возьми, я скажу ребятам, пусть лучше меня бросят здесь, если сильно исковеркает!» От этих мыслей Ниеминена отвлекли долетевшие сзади голоса. Шел полковник Ларко, а за ним кто-то еще У полковника голова была в бинтах. Видимо, крепко его «царапнуло», потому что он время от времени пошатывался, как будто терял сознание. Потом Ниеминен разглядел и второго: это был капитан Суокас. «Когда все стихло, он явился», — со злостью подумал Ниеминен.

Ну, вот мы и дома! — сказал Ларко.

Несмотря на ранение, он был настроен бодро, хотя радоваться, собственно, было нечему. Полк понес большие потери, противник почти ворвался в окопы, положение выглядело довольно безнадежным. Атаку все же отбили, но дорогой ценой. Убежища личного состава полны раненых. Некоторые из солдат вовсе исчезли. Сбежали, очерк дно. Теперь, однако, стало как будто немного светлее. Обещана помощь людьми. Раненых надо постараться этой же ночью вывезти. И с искренним восхищением Ларко сказал капитану:

— Твои люди настоящие львы! Командир орудия чудесный парень. Если так пойдет и дальше, то крест Маннергейма ему обеспечен… Но, ты смотри, он спит себе какщи в чем не бывало!

Полковник достал бинокль и принялся осматривать местность.

— Они хотели провести нас. Завтра они снова попытаются это сделать, но мы будем начеку. Солдат, как ваша фамилия?

— Ниеминен, господин полковник!

— Ах, да, Ниеминен. Доставили вам снаряды?

— Вон, увидите, снарядный ровик полон, господин полковник.

— Хорошо. А то, по правде говоря, я немного сомневался.

Ларко снова стал рассматривать высоту, на которой окопался противник. Суокас обратил внимание на сектор обстрела.

— Почему вы заняли» именно эту позицию? — тихо спросил он Ниеминена.

У полковника, очевидно, был отличный слух, так как он тотчас обернулся и начал объяснять:

Место это лучшее из возможных, господин капитан. Может быть, сектор обстрела и маловат, но психологически это место наилучшее. Солдаты здесь имеют возможность отдыхать, не опасаясь, что танк загрохочет у них над головой. Они стоят на месте, когда не боятся, что придут танки и все разутюжат своими гусеницами… Смотрите, однако, как близко они подходили! Даже здесь! Значит, их прозевали. Хоть я и предупреждал.

Суокас смотрел на кустарник, раскинувшийся слева.

— Было ли там прикрытие?

— Йет, — буркнул Ниеминен.

— Надо выставить, непременно! Взять туда связки гранат и «фауст».

Ниеминен молчал. У него слипались веки. Капитан продолжал:

— Завтра придет смена. Я уже сообщил ребятам из вашего расчета, сейчас мы их тут встретили. Ночью вам сюда доставят еду, табак и почту.