Марина Николаевна ушла, убежала почти от Павла потому, что у нее не было сил оставаться с ним рядом — такая мука, такой стыд отверженности охватили ее. И в то же время в глубине души она хотела, чтобы он задержал ее, сказал какие-то слова, которые бы сразу все изменили. Даже спускаясь по лестнице, она все еще надеялась на это, ждала звука его шагов за спиной.

Оказавшись во дворе, она совсем растерялась: что делать, куда идти? Окружающее представилось ей странно незнакомым, словно она была здесь впервые. Мысль о такси, о том, что его надо ждать, выручила ее, и она села на лавочку у подъезда. Потом вдруг подумала, что Павел может увидеть ее из окна, и ощутила новый и еще более мучительный приступ стыда. Она поспешно направилась в дальний угол двора, да и совсем ушла бы отсюда, если б не шофер такси, которого нельзя было подводить.

Присев на детскую качалку, она ощутила противную зыбкость этой опоры и была вынуждена тут же подняться. Она принялась шагать из конца в конец по маленькой, огороженной кустарником площадке, но от однообразного мелькания перед глазами качелей, качалки, песочницы ей стало еще хуже, еще муторней. Нигде она не могла найти себе ни места, ни покоя. К тому же, несмотря на теплую погоду, озноб начал все сильнее охватывать ее — настолько, что она даже обняла себя за плечи, чтобы унять дрожь. Недавний сон о том, что она бежала, замерзая, по полю, вспомнился ей. Да, да, подумала она, соглашаясь с чем-то. Так оно и есть, так оно теперь и будет…

К подъезду Павла подрулило такси, и Марина Николаевна заторопилась к нему, совершенно не представляя, куда ей ехать? Не домой же, не на работу? Она наверняка выглядит так, что никому из знакомых и, тем более, близких людей ей нельзя показываться. Надо побыть одной и хоть немного взять себя в руки.

За рулем сидела молоденькая девушка, и Марина Николаевна испытала острую зависть к обыденно-спокойному выражению ее румяного щекастого лица.

Тронулись, и вокруг замелькали дома, улицы, такие знакомые и такие сейчас почему-то чужие. Марина Николаевна почувствовала некоторое облегчение: внимание отвлекалось, рассеивалось, и можно было почти бездумно смотреть в окно. Она решила ездить до тех пор, пока не кончатся деньги, что-то около пяти рублей.

— Покажите мне город, — сказала она девушке.

— Хорошо, — с готовностью и словно бы даже робостью ответила та.

Прошло, однако, совсем немного времени, и уже хорошо знакомое Марине Николаевне ощущение не физической, а душевной тошноты стало подниматься в ней снова. В этой бесцельной, бессмысленной езде ей представилось что-то дурное, жутковатое, зыбкое… Только что она металась по двору, не находя себе пристанища, а теперь мечется уже по целому городу. «С ума я схожу, что ли?» — мелькнуло у нее. Она попросила остановить машину и вышла.

Место, где она оказалась, было странным — какая-то смесь разнородного и малосовместимого. С одной стороны тянулся район индивидуальной застройки со старыми, давно не ремонтировавшимися, домами, садами и заборами. Он был и хорош тишиной и малолюдьем, и в то же время чудилось в нем что-то неприятное, отжившее свой век, выморочное, пустое. С другой стороны, подступая к этим частным домишкам вплотную и тесня их, высились громадные, многоэтажные корпуса, угрюмоватые в своей обнаженности, как скалы. А на стыке между этими зонами человеческого жилья застрял, зажатый с двух сторон, кусочек природы: маленький пруд в зеленой ряске и березнячок на его берегу — легкий и сквозной. Рядом же, впритык с березнячком, располагалась конусовидная гора шлака. Марина Николаевна осматривалась снова и снова, не зная, что делать ей дальше, куда идти? И в этой противоречивой лоскутности окружающего начала, наконец, чудится ей какое-то смутное соответствие ее собственному душевному состоянию…

Она стояла и никак не могла ни на что решиться. Повернуть к району частных домиков? Там тихо, спокойно, но такая заброшенность, такая тоска! В березнячок заглянуть? Но ведь это со стороны он такой привлекательный, а подойдешь, мусор кругом наверняка, бутылки, банки консервные… Да и какое рядом с горой шлака гулянье? Оставалось одно — идти к новым, большим домам. Там, по крайней мере, транспорт какой-то должен быть, уехать можно.

Новый район был загроможден штабелями кирпича и железобетонных плит, трубами, обрывками арматуры, кучами щебня и песка. Все здесь оказалось перерыто и перекопано и хранило горячку большой, напряженной работы. Шагая по дощатым мосткам через траншеи, огибая груды желтой, глинистой земли, Марина Николаевна подумала, что пройдет еще немало времени, пока все здесь устроится, уляжется на свои места, пока исчезнут грязь и мусор, зазеленеют газоны, подрастут деревца, торчащие сейчас кое-где в виде тоненьких прутиков. Много еще мороки придется здешним жителям претерпеть, но зато все у них новое — новый район, новые квартиры. А за новизну тоже как-то платить надо… Надо платить, повторила Марина Николаевна про себя. За все надо платить. Вот и ты плати и не жалуйся. Одиночеством, стыдом… Как он посмотрел, когда услышал! Холодно, неприступно… Словно чужой человек. Меня это не касается — вот что он имел в виду. Разбирайся сама со своими проблемами — именно так. Вот и разбирайся, вот и броди здесь как потерянная, ищи неизвестно чего…

Она шла и шла вперед, и вокруг не было ни одного спокойного, уютного уголка, где можно бы присесть и отдохнуть хоть немного, — лишь громадные, холодные коробки домов, строительный хлам, котлованы, канавы. Она то видела все это с пронзительной, въедливой четкостью, то, поддаваясь новому наплыву мыслей, слепла почти, различая перед собой только несколько метров дороги.

Будущее рисовалось Марине Николаевне таким безысходно мрачным, что было страшно смотреть в него, но она не могла удержаться и смотрела. Одиночество, стыдное положение оставленной, и поделом, женщины; упреки матери или, еще хуже, ее укоризненное молчание, растерянность и недоумение детей — все это ясно представлялось ей. А что же с Павлом? Выходит, он от нее отказался? Как он мог спокойно отпустить ее? Видел же, понимал ее состояние, не мог не понимать! Значит, и с ним все кончено? Ведь если теперь она не порвет с ним, то какое же это будет унижение для нее! Как жена она ему не нужна, а как удобная любовница — пожалуйста… Она почувствовала, что краска возмущения и стыда бросилась ей в лицо, и с трудом удержалась, чтобы не закрыть его руками. Тут-то что закрывать, мелькнула у нее мысль. Не от кого. От самой себя, что ли?

Ей вдруг ярко вспомнился Павел со всеми особенностями лица, фигуры, голоса, и она испытала к нему мгновенную, как удар, неприязнь, почти ненависть. Это чувство ошеломило, испугало ее, и она вся напряглась в попытке его подавить — иначе она оставалась совершенно уже ни с чем. Душевным усилием она вызвала воспоминания о том лучшем, что было между ними, и все это, мелькая, поплыло у нее перед глазами. Нет, этого она не отдаст, слишком дорого оно ей досталось. Да и Павла можно понять, подумала она, заставила себя подумать. Ему тяжело решиться на брак, очень уж он поглощен работой и поэтому боится всяких для нее помех. Можно понять, если смотреть со стороны, но она-то со стороны смотреть не может. Ее ведь отвергли, ею пренебрегли! Она сказала, что позвонит ему. Позвонит ли? Будет ли продолжать с ним встречаться? Ответа не находилось, и не время было его искать, пока в душе такой разброд и хаос… Жалеет ли она о случившемся? Нет и нет. Последние два месяца были и самым трудным, и самым счастливым временем в ее жизни, так как же о них жалеть? Никогда раньше она не жила так полно и напряженно, не воспринимала мир так ярко и радостно. А теперешняя ее боль, ее мука? Что ж, за все надо платить, никуда не денешься. Вот если бы только ее одной оплата касалась, не задевая близких: детей, матери, Дмитрия. Но это неразделимо, вот беда…

Во сне Кузьмич чувствовал течение ночи, и сон его менялся в зависимости от ее перемен. Когда ночь была в разгаре, глубока и спокойна, когда ни остатки прошлого дня, ни предвестники нового не отзывались в ней, спокоен и глубок был и его сон. Он лежал оцепенело и неподвижно на дне этой ночи, как под слоем черной, застывшей воды. В самом начале рассвета, едва серость его начала смягчать, разжижать темноту, едва первый ветерок качнул, расшатывая, застоявшийся над землей воздух, Кузьмич тоже, хотя и не просыпаясь, шевельнулся, поежился, поскрипел зубами. На восходе же солнца он и глаза на мгновение приоткрыл, разглядел розоватый отблеск в оконном стекле, глубоко и словно бы с удовлетворением вздохнул: вот и солнце поднялось, все идет на свете заведенным своим порядком… Самому ему вставать нужно было часа через полтора, и он вновь уснул, но сном уже поверхностным, легким, в который просачивался временами и птичий щебет из сада, и галденье грачей, и какое-то мерное металлическое лязганье вдалеке.