– Ничего, – ободрял меня друг, – долго они не выдержат, неделю поотмечают и успокоятся.

Он налил мне в чашку с отбитой ручкой и присохшими внутри чаинками бледного, отдающего водопроводной трубой чаю и отломил кусок сухого батона. Это был завтрак.

Задумчиво я разглядывал помятый латунный чайник, на исцарапанной крышке которого с трудом проглядывали темные буквы: «М.С. отъ рабочих з-да Б. Розен…» и далее неразборчиво.

– А ваша техник меня не разоблачит? – спросил я.

– Елена, что ли? – отозвался Костя на мой вопрос. – Да она Рычанчика в глаза не видела. Для нее любой может быть Рычанчиком.

Из-за этого и вышел курьез. В субботу меня не было (я устроил себе родительский день), зато Костю решил навестить наш общий знакомый Боча и, наткнувшись на Елену, тоже назвался Рычанчиком. Та пошла костить его за плохо убранный участок. Но тут прибежала Шляпа и объявила, что Рычанчика она знает хорошо и это не он. В конце концов позвали Копьева, и все отправились в отдел кадров разбираться, кто же настоящий Рычанчик.

– В общем, я уже совсем запутался и заврался, – жаловался мне Костя в воскресенье (я отыскал его во внутреннем дворе за работой). – А как сейчас тебя впустили? – удивился он. – Сегодня же поликлиника закрыта.

– Как обычно. Старшина пропустил без всяких слов.

– Значит, менты тебя уже признают, – заключил Костя. – Видишь ли… мы с Бочей сказали в кадрах, что Рычанчик в больнице, у него желтуха… Но менты об этом не слышали. Так что для них ты Рычанчик, а для Елены не Рычанчик. В общем, я не знаю…

– Ладно, – решил я, – в случае чего скажу, что Рычанчик попросил меня за него поработать, пока он в больнице.

Я взял лом с приваренным к нему лезвием топора и стал помогать другу – бухать этим орудием по грязной корке льда, осыпая себя и напарника белыми и серыми крупицами. Эхо загрохотало по закоулкам тесных дворов-«колодцев».

От глыб льда тянуло холодком, а над нашими головами тепло голубела замысловатая фигура, вырезанная из неба сложными контурами высоких стен и крыш.

– Какие хитрые здесь дворы, – заметил я, – совершенно непонятных форм. А вон там что за башня?

– Это у вояк что-то. Пусковая шахта! – усмехнулся Костя, желая, видимо, развеять пасмурное настроение. – Как только тревога, от нее отстреливается крышка… и падает сюда, во двор. И пошла ракета! Эс-эс-двадцать!

– И всему дому – писец! – вставил я (ко мне стало помаленьку возвращаться состояние беззаботности).

– А шахта стоит! – воскликнул Костя. – Кирпичи только осыпаются, а внутри она железная! – разговаривая, он продолжал колоть лед, и слова разлетались вперемешку с ледяными осколками. – И вояки тоже останутся целыми. Сейчас они, должно быть, заседают, и на доске – чертёж башни и ракеты. Какой-нибудь генерал спрашивает: «Какие возможные издержки при запуске?» Ему отвечают: «Семьдесят пять процентов дворников». Генерал: «А нельзя ли уменьшить процент потерь?» – изменившимся от распиравшего его смеха голосом продолжал Копьев. – «Да, говорят, можно, но при этом пострадает боевая готовность – затянется время пуска. На полторы минуты!» – затрясся Костя. – «А почему семьдесят пять процентов?» – «Потому что установлено, отвечают, что Рычанчик ночует не каждую ночь».

Наш хохот гремел, как в пустом концертном зале, тревожа на крышах голубей.

– Между прочим, – перестал смеяться Костя, – Серега Коробков утверждает, что в этих башнях – их тут две – в первые годы советской власти держали арестованных. И что после убийства Урицкого за одну ночь было расстреляно полтыщи человек, вовсе к этому не причастных. Хотя возможно, эти сведения – из области Серегиного бреда.

– Похоже, – согласился я.

– Пойдем поколем у ментов под окнами, – предложил приятель, – чтоб они тебя видели.

Однако едва мы принялись долбить в новом месте, так что в форточку полетела ледяная крошка, как из этой же форточки высунулась Шляпа, вытаращив на нас глаза.

– Вы кто? Рычанчик? – обратилась она ко мне.

– Я вместо него, – продолжая долбить, невнятно пробормотал я, не зная, кем лучше себя представить.

– А у меня ваших данных нет? – сделала она еще более бестолковое лицо.

– У меня студенческий Рычанчика, – протянул я ей в форточку студенческий билет настоящего Рычанчика. Им меня снабдил на время Копьев.

– А мне сказали, что вы болеете… Вы уже выздоровели?

– Да как вам сказать… Лечусь… – я понял, что придется оставаться Рычанчиком.

– А я вижу: Рычанчик работает! – умильно заулыбалась комендантша. – А вчера тут кто-то другой назывался… Я и оказала: Рычанчика я хорошо знаю.

– Да это Елена ошиблась, – вмешался Костя. – Вчера же в кадрах всё выяснили.

– Да-да, – поспешно согласилась она. – Я сделаю вам пропуск, Рычанчик. Или завтра, или послезавтра.

Я собрался ее поблагодарить, но в форточке уже никого не было, да и форточка была закрыта и даже, как мне показалось, закрашена по шву краской.

С пропуском я стал полноценным Рычанчиком. Я уже не пасовал перед комендантшей и ругался не хуже Шуры Шайкина, когда та пыталась заставить меня мыть туалет.

– Еще чего! Буду я за ментов очки драить! – возмущался я. – Пусть Моисей Соломонович моет! Его очередь.

Моисеем Соломоновичем звали председателя Петроградского ЧК Урицкого.

Однажды Шляпа заявилась к нам в сопровождении двух милиционеров.

– Вот здесь они живут, – в ее голосе звучали предательские нотки. Впервые я заметал на ней пресловутую розовую шляпу. (Очень похожую шляпу, между прочим, я видел в Музее революции, куда нас водили как-то всем курсом. Шляпа та принадлежала некогда революционерке Коллонтай.)

…Кости не было. Не знаю, таскал ли он во дворе мусорные бачки или же отправился в Общий читальный зал Публичной библиотеки, где он собирал материалы для курсовой работы.

– Рычанчик? – кивнул на меня голубым подбородком один из стражей порядка.

– Он, – угодливо подтвердила Шляпа.

Милиционер подошел и опустил ладонь мне на плечо:

– Пройдемте.

– А в чем дело? Что такое?! – возвысил я голос (вероятно, чтобы скрыть испуг: мне подумалось, что меня пришли разоблачать как Лжерычанчика).

– Узнаете.

Под конвоем меня повели по коридору. Мне вдруг пришла в голову фантастическая мысль, будто я угодил в 1918 год, и меня ведут на допрос к самому Урицкому.

Возле дверей туалета стояло ведро с водой и тряпкой. Оно тотчас вернуло меня к действительности.

– Вот оно что! – дернулся я было обратно, но крепкие милицейские руки сжали мои локти.

– Я вам говорила, Рычанчик, – донесся из-за моей спины голос комендантши.

– Идите к черту! Никакой я вам не Рычанчик! – бушевал я, но никто меня не слушал. Меня втолкнули внутрь известного помещения и не выпускали, пока я не отдраил все три унитаза – за себя, за настоящего Рычанчика и за Моисея Соломоновича. Похоже, их не мыли с октября семнадцатого.

Как будто мне в утешение, Шура Шайкин в тот вечер принес в дворницкую целый рюкзак марокканских апельсинов, не то наворованных им, не то полученных в качестве вознаграждения за разгрузку вагона с фруктами (он иногда подрабатывал грузчиком). Шурик вывалил пахучие солнечные плоды в углу нашей мрачноватой комнаты с единственным пожеланием: чтобы ему их больше не показывали.

Когда мы с Костей принесли Сереге Коробкову его долю (пришлось сложить апельсины в продырявленный цинковый тазик), поэт лежал на своей кровати, отвернувшись к стене, словно весь его жизненный интерес сосредоточился отныне на испещренных стихами обоях. Наше появление и обращенные к нему слова не вызвали в нем никакого отклика.

– Что это он? – шепнул я Косте.

– С ним бывает, – ответил тот.

Мы поставили таз возле кровати и вышли.

– Наверное, опять с кем-то беседует, – проговорил Костя в коридоре и, очевидно, предвидя мое недоумение, пояснил: – Да тут Серега начитался каких-то нелегальных книжек и расширял сознание при помощи мухоморов. Сушил и ел их. И после этого признался мне, что беседовал с Каннегисером.