– С кем? – не понял я.

– Да с тем эсером, что Урицкого грохнул. Впрочем, Серега уверяет, что Каннегисер никакой не эсер. Будто бы он поэт и классный к тому же. Я специально покопался в публичке: везде пищу т, что эсер. Представляешь! – хохотнул Костя, проходя в нашу комнату. – Каннегисер даже читал Коробкову свои стихи! Он мне пересказывал: что-то там про Керенского, битву и предсмертный радостный сон… Я не запомнил.

– Бред, – сказал я.

– Наверное, – как-то не очень твердо согласился приятель.

Через какое-то время, проходя по коридору, я снова заглянул в комнату Коробкова, откуда на меня пахнуло волной цитрусовых ароматов. В положении поэта ровно ничего не изменилось. Он так же точно был обращен лицом к стене и не выказывал признаков жизнедеятельности. Между тем, тазик пустовал, а вся комната и в особенности кровать, одеяло и сам Коробков – всё было в оранжевых апельсиновых корках. Невозможно было подставить, чтобы один человек, да еще в таком состоянии и за такое короткое время поглотил столько апельсинов. Но ломать голову над этой загадкой мне было некогда: дело происходило накануне праздников, и Костя торопил меня получить зарплату (теперь уже я расписывался в бухгалтерии за Рычанчика).

По великим праздникам, кстати, наши окна загораживались снаружи гигантским щитом плаката, изображавшим толпу рабочих или Владимира Ильича. Правда, мы лицезрели лишь изнанку – деревянные ребра остова и тусклую серую ткань. Но если погасить электричество, которое в эти дни горело и днем, то в комнату сочился через окно густо-красный революционный свет.

Такая закулисная жизнь таила в себе определенные выгоды. В одном из окошек вынимались два вертикальных трехгранных прута решетки, и через образовавшуюся щель мы протаскивали к себе, минуя вахту, своих подружек. Единственный минус состоял в том, что во время митинга (грохот музыки, раскатистые речи, взрывы народного ликования) демонстранты нередко заворачивали за стенд-плакат помочиться. И приходилось с руганью прогонять их прочь.

Однажды между щитом и стеной протиснулись две незнакомых девчонки, и мы их тоже затащили к себе.

К слову сказать, я заметил, что, будучи Рычанчиком, я обхожусь с представительницами прекрасного пола куда непринужденнее, чем прежде.

– Вы что, здесь живете? – озирались гостьи так, будто угодили в подземелье к гномам.

– Работаем. С 1918 года, – весомо изрек Костя. – Знакомьтесь: председатель Петроградского ЧК и одновременно комиссар Наркомата внутренних дел Северной Коммуны товарищ Урицкий, – указал Копьев на размякшего прежде времени Серегу Коробкова (насколько мне было известно, как раз в эти дни Костя писал курсовую работу об Урицком). – Это, – повернулся он ко мне, – Леонид Каннегисер, убийца товарища Урицкого.

– Я убийца Урицкого, – чинно приподнялся я со стула. – Могу продемонстрировать, как я это сделал.

– Попозже, – жестом остановил меня друг. – Вот этот, – продолжал он, кивнув на маленького ушастого Шайкина, – комендант революционной охраны Петрограда Шатов. Это он задержал упомянутого террориста.

– Меня, – снова привстал я.

– Не ушел, – погрозил мне пальцем Шайкин-Шатов.

– А вы, надо думать, врач-психиатр, – обратилась к Косте одна из подружек, переняв его официальный тон. – Или тоже пациент?

– Нет, я медсестра, сейчас я накапаю вам лекарства, – потянулся Костя к бутылке.

Словом, все шло, как надо – весело и беззаботно. Один лишь Коробков оставался ко всему безучастным. В конце концов он встал и, задевая стулья, вышел из комнаты.

– Он всегда такой некомпанейский? – спросил я Костю, после того как все разошлись.

– Серега? Он больше с духами общается. Ну, иногда еще с Рычанчиком.

Я не сразу сообразил, что имя Рычанчик относится в данном случае к кому-то другому, а не ко мне, и даже показалось странным, что где-то существует еще один Рычанчик, причем, надо признать, более законный, чем я.

– Он что, тут появляется? – мне почему-то было неприятно сознавать, что я могу столкнуться с настоящим Рычанчиком.

– Изредка, – ответил приятель. – Приносит Сереге какие-то зелья. Для расширения сознания.

Ночью мне снилось, будто я – Леонид Каннегисер. Под именем Рычанчика я проник в здание Народного комиссариата, чтобы застрелить председателя Петроградского ЧК. Во сне я понимал, что убивать нехорошо, и что мне, Рычанчику, после этого конец, но в то же время я знал (из курса истории), что акт этот точно был совершен, а следовательно, и мне от него никак не отвертеться.

Да и поздно: высокая фигура Урицкого уже входит в вестибюль. Собственно, это я вхожу в вестибюль, так как, по прихоти сна, теперь я – Урицкий. И значит, это меня поджидает здесь Каннегисер.

Не оборачиваясь, я быстро шагаю вглубь здания. И слышу, что кто-то следует за мной. Я ожидаю, что за спиной у меня интеллигентный молодой человек поэтической внешности, но повернувшись, вижу круглую ушастую рожу в кожаной кепке со звездочкой. Как будто сама собой звучит фамилия: Шатов. Комендант революционной охраны Петрограда. Какого черта он здесь?! Ведь он – соратник Урицкого, он не должен меня убивать! Это неправильно!

– И всё же я должен вас застрелить, – хладнокровно возражает комендант.

– За что?! – вскрикиваю я.

– За то, что вы отказываетесь убирать туалет, – звучит приговор.

Я просыпаюсь в темноте и в первые секунды не могу вспомнить, кто же я на самом деле – Урицкий, Каннегисер, дворник Рычанчик или кто-либо еще. Приподнявшись, я вижу в зарешеченном окне повисшего в лиловом небе крылатого ангела с крестом, и мне чудится, будто всё еще длится сон.

С настоящим Рычанчиком я так и не столкнулся. Говорили, он наведывался сразу после праздников, пытался попасть в дворницкую, к Коробкову, но его не впустили. Явившаяся на его призыва Шляпа также его не признала: «Это не Рычанчик, Рычанчика я знаю хорошо». Так что пришлось ему прокрадываться через поликлинику.

– Ты уже в большей степени Рычанчик, чем сам Рычанчик, – заключил по этому случаю Костя.

Я спохватился, что и студенческий билет Рычанчика находится у меня. И еще почему-то подумалось, что мое разоблачение близко…

В тот день в нашем злосчастном туалете дала течь труба, и Елена (техник), суровая длинноносая женщина в неизменной фуфайке и сапогах, послала нас с Костей за сантехником. Сантехника того никто никогда в глаза не видел, хотя знали, что он существует, поскольку зарплату в бухгалтерии кто-то аккуратно получал, и несколько раз слышали, как он стучит по батарейной трубе.

… Мы побродили безрезультатно по всем пяти внутренним дворикам и остановились у дверей черного хода. Без всякого повода на нас вдруг накатило дурашливое настроение.

– Представь: сантехник-невидимка! – фантазировал Костя. – Мы сейчас разговариваем, а он, невидимый, стоит рядом и посмеивается.

– С вантозом на голове! – подхватил я. – Вместо шапки-невидимки.

– Или сидит на дереве с разводным ключом!

– Или на крыше! И швыряет оттуда сосульки…

– Вот вы где! – раздался в этот момент яростный возглас. – Я их жду, туалет заливает, а они лясы точат! Уволить вас пора!

Продолжая извергать проклятия по нашему адресу, суровая техник отправилась дальше через дворы на поиски мифического сантехника, но через минуту воздух потряс крик и женский плач, настоящие рыдания. Мы с Костей бросились на шум.

Техник сидела на канализационном люке, вытянув ноги, и ревела. Рядом валялись осколки здоровенной сосульки.

Пока Костя помогал пострадавшей доковылять до дворницкой, я на всякий случай поспешил на вахту, чтобы вызвать «скорую».

Странно… Впервые за время моего проживания на Дворцовой обе парадные двери были распахнуты настежь. За ними в свете беззаботного весеннего солнышка стояла задом машина скорой помощи с раскинутыми, словно для объятия, дверцами.

«Я еще и позвонить не успел…» – поразился я. Но тут двое облаченных в саван санитаров пронесли носилки, покрытые простыню. Следом понуро брел Шура Шайкин. Откуда-то из темноты возникла безмолвная фигура милицейского старшины. За спиной у него топталась Шляпа.